Перед бессмертной мишенью — о стихотворении Владимира Бурича

Справка об авторе 


Мария Александрова родилась и живет в Челябинске. Поэт, прозаик, критик. Работает копирайтером. Участница многих школ писательского мастерства. Финалистка премии «Лицей» в номинации «Поэзия» (2023). Публикации выходили в журналах «Дружба народов», «Пролиткульт», Prosodia. Финалистка конкурса «Пристальное прочтение поэзии 2024» в номинации «Поэтическая книга десятилетия: лучшая рецензия» с эссе о книге Ганны Шевченко. 


20 СЕКУНД

(я не кинозвезда
не будут
расклеивать по улицам мои портреты

а впрочем
разве можно мерить славу
рулонами малеванных афиш?

моя заслуга в том
что я заметил сходство
между клопом-солдатиком
и тотемом индейцев

что сосны в роще возле полигона
напоминают елки на ходулях

и что увидев в прорези прицела
мишень
смотрю
и не завидую ее бессмертию

остановив дыхание в восторге…

а может быть это совет сержанта?)

В Ы С Т Р Е Л


Для начала определимся с обстоятельствами места и действия: что и где происходит в этом тексте?

«Полигон» и «мишень» ясно указывают на ситуацию учебной стрельбы. Стихи Бурича часто автобиографичны, поэтому можно предположить, что речь идет о военных сборах (сведений о его службе в армии не найдено). Впрочем, рассматривать это стихотворение можно и вне биографического контекста. Очевидно, что лирический герой — вряд ли профессиональный военный. По своему взгляду на мир он поэт, а на стрельбище попал скорее по вынужденной необходимости.

Бо́льшая часть текста, следующая после заголовка, помещена в круглые скобки, а завершает верлибр набранное прописными буквами вразрядку слово «В Ы С Т Р Е Л». Очевидно, в скобках даны мысли лирического героя, которые проносятся в его голове перед тем, как он нажмет на курок — за 20 секунд до выстрела. 

Картинка проявляется постепенно, как будто настраивается резкость объектива: первые две строфы подбираются к теме издалека: они пока не сообщают нам ни о месте действия, ни о том, кем является лирический герой — скорее о том, кем он не является. Затем в последующих строфах начинают проявляться конкретные координаты: роща, полигон, и наконец — огневая позиция и мишень «в прорези прицела». Параллельно намечается образ лирического героя. Далее следует собственно выстрел.

Первые строфы стихотворения напоминают о традиции стихотворений жанра «памятник», что берет начало от Горация (ода «К Мельпомене»).

От жанра «памятника» здесь две важные составляющие.

Первая — отрицание тех атрибутов земной славы, которые автору не достанутся или ему не нужны и которые в любом случае не сравнятся с тем, чем его вознаградит вечность. У предшественников Бурича — это «царственные пирамиды», Александрийский столп, «бронзы многопудье» и «мраморная слизь» и т. д. В случае Бурича — это «рулоны малеванных афиш» с портретами кинозвезд. 

Но почему герою приходит в голову сравнивать себя, поэта, с деятелями, казалось бы, совсем другого цеха? Понятно, почему на смену бронзовым монументам пришли бумажные афиши: в ХХ веке, в эпоху технической воспроизводимости искусства (по Беньямину), единицы измерения славы измельчали. Но почему на смену пииту пришел киноактер (читай: фигляр)? По той же причине общего «измельчания» культуры? 

Думается, что не только поэтому. В 1950-60-е (период, когда была написана бо́льшая часть стихов Бурича) нашу страну захлестнул массовый интерес к поэзии. Поэзия гремела на площадях и в концертных залах, расходилась огромными тиражами, а фигуры иных эстрадных поэтов по степени известности (а также и по некоторым особенностям публичного поведения) сравнялись с киноартистами. Впрочем, тогда же, в оттепельные годы, Бурич узнал, что для него на этом празднике жизни места нет. К свободному стиху относились настороженно, если не сказать враждебно. Бурича дикорастущего (как он сам себя называл), заклейменного в подражании западным образцам, стремились выполоть почти отовсюду (исключение — редкие небольшие публикации в сборниках). Выход его стихов в других странах (в переводах) только подчеркивал непризнание на Родине. Первая (и единственная прижизненная) книга стихов на русском языке выйдет только в 1989 году, за пять лет до смерти.

 Бурич тяжело переживал печатный бойкот («Я был приговорен к  высшей мере литературного наказания — двадцати семи годам непечатания», как он сам о себе говорил). Но, как видим из этого стихотворения, поэта грело ощущение внутренней правоты, понимание неотчуждаемости своего места в поэзии. 

Вторая черта жанра «памятник» — перечисление автором своих заслуг как поэта (у Бурича буквально: «моя заслуга в том…»). Здесь авторы стихотворений-памятников проговаривали особенности своего творческого кредо. 

 Характерно, что в этом жанре ещё со  времен Горация существовала традиция осмысления собственного вклада в поэзию в том числе и с «технической» точки зрения (у Горация — «Первым я приобщил песню Эолии / К италийским стихам», у Державина — «первый я дерзнул в забавном русском слоге / О добродетелях Фелицы возгласить», да и у Пушкина в черновике поначалу было «Что в русском языке музыку я обрел»). Бурич как одна из главных фигур русского верлибра, безусловно, обогатил отечественную поэзию и с формальной стороны. Однако эта часть его заслуг перед поэзией не проговаривается в анализируемом нами тексте, а вынесена у автора в область теоретических выкладок (в первую очередь, статья «От чего свободен свободный стих?»). Впрочем, эксперименты с формой в этом стихотворении говорят сами за себя. 

Вместо этого Бурич сосредоточивается на перечислении открытий, демонстрирующих то, что можно было бы назвать «поэтическим взглядом на мир». Но сила автора не столько в отдельных приведённых наблюдениях а-ля сходство сосен с елками на ходулях, сколько в их значении в контексте развертываемого сюжета об учебной стрельбе на полигоне. Каждое поставленное себе в заслугу «открытие» раздвигает рамки того пространства, которое навязывают лирическому герою — солдату поневоле. 

Так, упоминание клопа-солдатика в контексте военно-учебного сюжета вынуждает воспринимать название этого насекомого в переносном смысле — как обозначение маленького человека в армейской системе. И это, пожалуй, даже более красноречиво, чем сравнение рисунка на панцире этого энтомологического вида с тотемом индейцев. Впрочем, и индейская тема здесь Буричу тоже важна: как символ архаики до всех последующих наслоений цивилизации (читай: адаптации). 

Итак, вокруг насквозь регламентированная военная среда, а герой позволяет себе отвлеченные размышления, разглядывает клопа-солдатика, рощу возле полигона, любуется ее соснами, подмечает парадокс: мишень бессмертна. Вероятно, именно с этого наблюдения (все пытаются «убить» мишень, но это невозможно) и зародилось стихотворение, которое могло стать миниатюрой — отточенной, изящной, как Бурич умеет. По счастью, автор сказал в этом стихотворении гораздо больше. 

Итак, стрельбище: мишень дразнит своим бессмертием непризнанного поэта, который и без того постоянно метит в вечность… Как тут не задуматься ему о собственной судьбе, о своей жизни, проходящей в безвестности, но зато и лишённой соблазна опошливания славой! 

Совершенно справедливо герой ставит себе в заслугу то, что не завидует «бессмертию» мишени — искусственному, бессмысленному. Он славит свою смертность со всеми прелестями остроты переживания жизни (разве восторг — не есть концентрированное ощущение восхищения тем, что способно предложить нам скоротечное существование?..). Даже если все поэтические открытия умрут вместе с героем в его голове, они уже случились, обогатили и его самого, и весь мир, и неважно, что мир, занятый разглядыванием портретов кинозвезд, этого не знает. 

Не от этого ли понимания, так остро переживаемого в моменте, герой остановил «дыхание в восторге»? Впрочем, он тут же поправляет себя: «А может быть это совет сержанта?». Стрелкам действительно рекомендуют задерживать дыхание в момент прицеливания, потому что малейшее колебание может снизить точность выстрела.

Поразительно, но стихотворение до определённого момента можно читать и как последние мысли приговорённого к расстрелу — стоит поменять взгляд через прорезь прицела на взгляд в дуло: тот же безвестный поэт оглядывается на свою творческую судьбу, окидывает прощальным взглядом окружающее пространство и не завидует «бессмертию» какой-нибудь бездушной винтовки. Такому прочтению способствуют и полигонно-стрелковые ассоциации, и то, что жанр «памятника» имеет устойчивый шлейф поэтического завещания. В поэзии Бурича вообще часто просвечивает тема смерти в том или ином виде.
 
Такой интерес поэта к исследованию темы конечности жизни напрямую связан с его авторской теорией адаптации (изложена в одноименной статье), которая служит ключом к пониманию этого стихотворения.  

Среди постулатов теории выделим два: «Целью всего сущего на земле является приспособление, или адаптация, к окружающей среде», «Одной из форм психологической адаптации является искусство».

Иллюстрируют, а во многом и дополняют теорию автора его стихи. С одной стороны, искусство для Бурича — спасательный круг, помогающий справиться с этой жизнью: Стихи мои / профилактические прививки / от страха / отчаяния, / ужаса смерти. С другой, Бурич предупреждает об опасности убегания в суррогат жизни: Так вся жизнь проходит / в изготовлении / протезов / своих ощущений. Обыватель, например, максимально адаптирован к жизни. 

Настоящая жизнь с ее непредсказуемостью и пугает, и манит, как дикий лес: Хочу боли / хочу резкой непроходящей боли / боли правды / боли жизни. Отсюда интерес Бурича к смерти — единственному, что может разорвать бесконечный цикл адаптаций.

Смерть часто становилась темой стихов Бурича, вызывая разнообразные эмоции от страха до чуть ли не благоговения. Она же понималась и как один из способов познания этого мира: Серенькая птичка / с желтым пятнышком на груди / дай мне тебя убить / чтобы рассмотреть тебя.

Характерно, что в стихотворении «20 секунд» текст в скобках заканчивается вопросительным знаком («а может быть это совет сержанта?»): для Бурича, почти не пользовавшегося знаками препинания, это важный штрих. 

Думается, вопросительный знак справедливо символически отнести не только к предположению касательно совета сержанта, но и ко всему тексту в скобках — ко всем размышлениям героя. Выстрел, таким образом, становится своеобразным ответом на этот глобальный вопрос — то ли с точкой, то ли с восклицательным знаком. А может, и многоточием —  этот знак тоже присутствует в тексте.

Попробуем предположить, что это за вопрос и ответ, исходя из того, что центральная тема этого стихотворения — взгляд художника, расширяющий реальность, преображающий ее. 
В описанной в тексте полигонно-учебной истории не суть важно, насколько точен оказался выстрел героя. Всё важное случилось раньше: в круглых скобках, в голове, за пределами разрешенной поэзии, печатаемой и декламируемой. Выстрел — всего лишь отзвук реальности, прогремевший где-то там на фоне открытий героя, изменивших его. 

Или наоборот: только выстрел — концентрированный момент настоящей жизни, а всё, что в скобках — всего лишь необязательное приложение к ней?

Выстрел — неизбежность реальности, подчиняющей себе. У героя есть дар как угодно окрашивать происходящее в своём сознании, но нет возможности уклониться от выстрела. Пусть этот выстрел тренировочный, учебный, но ведь его «тренировочность» уже таит в себе какое-то жуткое обещание.
 
И наконец, финальный вопрос («А может быть это совет сержанта?»): перехватило дыхание от собственных открытий или это просто следование регламенту? В бесконечном кругу адаптаций уже трудно самому понять, твои ли это ощущения? Или навязанные тебе?..

Этот диалектизм, отсутствие четкого ответа  — и есть достоинство стихотворения. Текст сопротивляется однозначной трактовке. Сила Бурича в его парадоксальности. 

И хотя, как уже говорилось, перу Бурича принадлежат изящно сработанные лаконичные формулы, лучшие стихи автора те, в которых он не очерчивает строгую рамку, а оставляет границы разомкнутыми.

«Метод Бурича, в сущности, акупунктура: легкие, отвлекающие поглаживания и — точный, всегда неожиданный укол с расходящимися волнами ассоциаций», отметил Валерий Липневич [1] . 

Чем больше этих волн — тем глубже текст. Стихотворение «20 секунд» полностью соответствует этому критерию, входя в число лучших у Бурича. 

---------

[1] Липневич В. Белый квадрат // Новый Мир. — 1996. — № 10.