Пограничное состояние – о книге Дмитрия Тонконогова

Тонконогов Дмитрий. Умножить на десять. – М.: Пироскаф, 2025. – 36 с.

Мы, свободные читатели, вольны читать поэта как в голову взбредет. Чего не положено литературоведам, которые чтут регламент и канон. Их работа во многом – ограничивать вольные интерпретации, обрубать боковые побеги, которые разрушают объем явления и, если хотите, его культурную декоративность. Наверное, поэтому по выходу первой книги автора «Темная азбука» в 2004 году Валерий Шубинский, строго приняв эту поэзию, почти не дал ей шанса. В принципе, он угадал будущее (уже не юного) автора – крепкий профессионал (рецензия в журнале «Критическая масса», 4/2004). Но не предугадал, что этот самый предсказанный «профессионал» через какое-то время станет лирическим героем поэта Дмитрия Тонконогова. В него-то и летят все стрелы авторской самоиронии. Вокруг него строится высказывание. В принципе, вся книга Тонконогова «Умножить на десять» посвящена именно ему.

Автор постоянно имел дело с чужой поэзией – много лет работал в «Арионе» редактором соответствующего отдела, до недавнего времени читал чужое в журнале «Новая Юность». У Анри Мешонника в известном труде «Рифма и жизнь» есть такое место: «Поэтами являются те, для кого поэзия других существует. Существенное отличие от тех, кто принимает нарциссическое выражение собственного я за поэзию». Лирический герой Тонконогова пытается определить место своего негромкого, но вполне ясного поэтического голоса в неисчислимом множестве других голосов.

***

Книга 2025 года больше смахивает на подборку, содержа всего 15 стихотворений, написанных, судя по журнальным публикациям, примерно, за десяток последних лет. Тонконогов вообще пишет очень мало. Впрочем, этого вполне хватает, чтобы в общих чертах раскрыть главную тему, эпиграфированную как будто бы иронически, пушкинским «Там чудеса…».

Завязка почти трагична: начинается книжка стихотворением о той пустоте, от которой чувствительному гражданину и жить не хочется, – о пустоте начала. Оно, начало, неизбежно сливается с концом, поскольку тупик уже в том, что человек слишком недолговечен и все, что он делает, – ловит миражи, довольствуется миражами. Вот и трагедия: что ты, короткоживущий, можешь создать стоящего сверх того величия, которое уже создано? «Хорошо, что жизнь короче, / чем бы ты её хотел», – подытоживает герой, оглядываясь в ночи на бледную, как мел, музу.

Миражи (в том числе литературные, миражи культуры) и есть тот опыт, который доступен профессионалу Тонконогова. В первую очередь, конечно, профессионал озадачен самоопределением – определенностью собственного голоса, ясностью высказывания, поиском ракурса, выяснением лирических обстоятельств: «Как точнее сказать, прихрамывает / или подволакивает ногу?», «Слёзы твои солёные или горькие?» («Лавальер»), «Камера, стоп! Ищем финальную фразу» («Арифметика»), «Кто этот третий, / что фотографирует влюблённые пары / на берегах голубых озер?» («Жизнь с Эстер»).

Стихотворение моё хромое,

чтобы не слиться с другими,

возьми её имя.

Совершенно очевидно, почему вдруг возникает имя мадам Лавальер, хромой фаворитки Людовика XIV, изобретательницы одноименного банта. «Чтобы не слиться с другими» – о том, значим ли я, различим ли в общем хоре голосов, уже сказавших свое слово или говорящих его сейчас.

Об этом – и в «Границе», которая будто бы демонстрирует необязательные, поверхностные рассуждения туриста в пункте пограничного досмотра, как незамысловатое типическое стихотворение по впечатлениям. Настоящая же тема – то ли бегство к независимости, то ли борьба за независимость (в нашем случае это одно и то же). Очевидны маркеры, которые автор для нас оставляет, – деревня Тарфая (место лагеря марроканского Зеленого марша), король Мухаммед V (ведший борьбу за независимость Марокко от французов), Фронт Полисарио (военно-политическая организация, объединившая сторонников независимости САДР сначала от испанцев, потом от Марокко), Абдельазиз (борец за независимость Западной Сахары от Марокко), а также француз Жан Рено с испанцем Сальвадором Дали (которые, очевидно, олицетворяют французских и испанских колонизаторов).

Лирический герой переходит границу в поисках себя. В начале стихотворения он сравнивает себя с поэтом Дьячковым (рискну предположить, с Алексеем Дьячковым), который очень удачно «обнимает грибы за бока», и поэтому его лучше, чем нашего героя, «носит земля». Твердо стоит на ногах и «священник Григорий», также олицетворяющий родные скрепы:

Ему лишь дай волю и правильный сан,

он всю Касабланку бы выправил сам.

Звучал бы в трубе её главной

воинственный хор православный.

А наш герой места себе не находит и вынужден отрываться от родной почвы и приземляться в пустынных землях – где он, тянущий некую «бессрочную службу» (очевидно, службу поэта – поэзии), «не привязан уже ни к чему».

***

Лирический субъект интеллигентно рефлексирует, объясняясь с читателем, раскрывая причины такой необходимости. Так, в «Арифметике», которая выстроена с очевидной отсылкой к режиссерским приемам Вуди Аллена, жизнь многодетной матери представлена глазами других, арифметическим сложением мнений – а фактически только через «камеры увеличительный глаз», обобщенно представляющий собирательный глаз социальный. Вместо матери десятерых детей – распадающееся изображение, кривое зеркало, вечный расфокус.

«Подлинная история переводчика Ильина» напротив, сужена до одной точки зрения – предвзятого взгляда лирического героя, который видит чужую судьбу лишь в свете своей проблемы, как ее доказательство: разочарованность и неопределенность. Так что подлинность истории лишь в том, что она имеет в виду реально жившего человека, профессионального и весьма заслуженного переводчика с английского Сергея Ильина, много переводившего, в частности, Набокова. Конец ее неоптимистичен, проходя через оптику лирического субъекта стихотворения:

И шагает Ильин в магазин или в библиотеку.

Трёт небритую щёку и думает так: полвека

муза — наивная рыба — во мне открывает рот,

ей кажется, что поёт.

Эту же относительность, нашу глобальную зависимость от внешних и внутренних влияний Тонконогов подчеркивает в стихотворении «Все говорят, и я говорю» с подзаголовком «Постмодернистское эссе в стихах о русской литературе», где литература – лишь тиражирование чужих слов и приемов. Кроме покойного мэтра-филолога Михаила Гаспарова и, к счастью, живого-здорового коллеги-поэта Вадима Муратханова, здесь являют свои трагикомические персоны хармсовские Гоголь, Толстой, Достоевский. За отечественных классиков в стиле Хармса нашего автора двадцать лет назад упрекал Шубинский: мол, это лишь прием обэриута, лишенный сути («лубочный алогизм, игра с утратившими смысл и превратившимися в набор звуков историческими и культурными реалиями» и т.д – в статье Шубинского). Но спустя время «имперсональные, холодновато- иронические, старательно наполненные сюрреалистической образностью» стихи, которые уважаемый (петербургский) критик увидел как запоздавшую (московскую) дань моде, эволюционировали. Новое через старый и формальный прием предстало очень личными, болезненно-ироническими. Одиночество, которое фиксирует герой («Вот потому мне и кажется, что я остался один»), – это не менее чем одиночество того, кто видит, что до него уже все произошло: растерянность автора перед бесчисленными томами мировой библиотеки.

***

Удается ли профессионалу самоопределиться путем простого преодоления политических, географических, культурных границ? Непривязанность, которая произносится в «Границе», – все же не творческая свобода, а одиночество, заявленное в «постмодернистском эссе». Тональность других стихотворений также намекает именно на это. В стихотворении «Имя» времена, имена, пространства непредсказуемо неразборчивы, смешаны:

Проснёшься не в своей кровати,

на электронном циферблате

мерцает только слово б*я 

Лежишь, как русская земля.

Присутствует здесь и некая граница с пограничником – но, очевидно, лишь между сном и явью. Там блуждают самые разные впечатления – Ума, марроканский город Дахла, внезапный Блок («Все фонари ушли в аптеки. / Всю ночь на улице метель») и всякое, что в нашем мультикультурном мире с его размытыми границами может всплыть в сознании и памяти человека. На помощь приходят некие «коты», появляющиеся «неслучайно», – утаскивают героя обратно в мир снов. По сути, это фольклорный кот Баюн помогает лирическому герою перейти границу яви и сна. Там, как нас предупредил поэт, чудеса…

Вообще, граница у Тонконогова в этой книге – определяющее понятие. Ее все время кто-то пересекает или намерен перейти. Это – дорога, горизонт как граница, пункт пограничного досмотра, меловой круг гоголевского Хомы, смерть. Хармсовский Толстой выходит за границы самого себя. С границей связаны райская дверца, «рыбы, добровольно вышедшие на берег», старушки, которые «влетели в рай на маленьких скоростях», «комета в небе ледовитая», которая входит в атмосферу, «дети-следопыты», перебегающие овраг, почившая бабочка Эстер, процесс фотографирования: «Достаточно лишь моргнуть, / и попробуй забудь» и др.

Переход границы – инициация. Инициация для лирического субъекта-профессионала – обретение собственного голоса. Дальше у Тонконогова – все как в сказке. И даже дремучий, русский народный, лес имеется, в паре с морем-окияном – океанические рыбы в стихотворении «Сказка» приглашены не куда-нибудь, а в пансионат «Лесная быль» (Тверской, уточняет автор, области; Тверь – это, конечно, и пушкинские места).

***

Но главное – это, конечно, старухи. «У Тонконогова есть сквозная тема – тема старости, причем старости женской. С ней связаны интонационные и языковые удачи, точнее – прорывы на очень глубокий и тонкий уровень работы с языком и интонацией:

…Моя сестра однажды перешла

Границу между парком и вселенной

И не смогла вернуться».

Никак невозможно отмахнуться от проницательной рецензии Валерия Шубинского из далекого 2004 года: очевидно, что Тонконогов с тех пор не сильно тематически изменился – и переход границы двадцать лет назад уже был, и его фирменные старухи. Только теперь последние окончательно состоялись в образе – превратились в олицетворение богини перехода, в Бабу Ягу, Гекату, оформились в юнгианский архетип Мудрой старухи.

Причем и неназванная дева, оплодотворенная Сварогом (читай – лебедем, быком, золотым дождем, святым духом и пр.), боевая Мальвина, предпочитающая бандитов (читай – Мальвина Карла Коллоди, фея, с синими волосами, дух), Наташа с глазами Сальвадора Дали (вероятно, певица Наташа Паюнен с известной песней о волшебном цветке из детского мультфильма), пугающие дети-следопыты (то ли скауты, то ли ватага Питера Пэна) и, наконец, умершая бабочка Эстер (над которой «порхает серьёзный бабочкин бог») – все это обитатели женского, пограничного, мира.

Старухи разнообразны. В «лучеперых ставридах» стихотворения «Роуд-муви» в Фаине Ионтелевне и Новелле Николаевне узнаются здравствующая Фаина Гримберг и ушедшая Новелла Матвеева, едущие «не куда-нибудь, а на войну» и попадающие, в итоге, в рай русского языка (куда кого попало, понятно, не пускают: «А кошку не взяли, пнули святой ногой. / Потому что, сказали, язык у неё другой»).

В «Классификации» старушек целых четыре. Три монахини, нареченные ассоциативно, по их качествам – Линь, Лань и Лунь. Загадочная Лунь, «посланец иных планет», предсказывает одну из границ:

Задашь ей вопрос и получишь ответ такой —

там вдали, за рекой, начинается твой покой,

обрести его не получится, как ни крути,

если хочешь поймать, то чего-нибудь отпусти.

К качеству этого покоя отсылает фраза «там вдали, за рекой» – из общеизвестной песни о погибшем красноармейце (в фильме «Как закалялась сталь») – у Тонконогова вообще много отсылок и длинных ассоциативных рядов.

К счастью, главная здесь – одноглазая ключница монастыря матушка Феодосия. Она-то и открывает нашему герою, пока не готовому чего-нибудь отпустить, границу попроще: «отворила мне райскую дверцу, где есть электричество, газ». И, подобно Юозасу Будрайтису (актер, как известно, не расстается с фотоаппаратом), наш профессионал попадает за нужную границу – в пространство белого снега или чистого листа, где все, кроме начальной белизны, является лишним: «Лишнее потом удаляется. / Всё, что кажется снегом, но им не является». В этой продуктивной пустоте достаточно лишь творческой вспышки: «Достаточно лишь моргнуть, / и попробуй забудь», «Мгновенье – и вылетит птица / из белой его бороды». Стихотворение «Юозас Будрайтис фотографирует снег» завершает книгу – возвращая наше внимание к несчастной, белой как мел, музе, открывающей ее. И, одновременно, фиксирует счастливый открытый финал: торопиться некуда, пространство чисто, все мгновения – твои. Как и чудеса.