Змеиное око истории: «Песнь Вещему Олегу» Льва Лосева

ПВО*

1. Как ныне сбирается вещий Олег
спалить наши села и нивы.
Авось не сберется – уж скоро ночлег,
а русичи знатно ленивы.
Он едет с дружиной в царьградской броне.
«Эй, Броня, подай мою бороду мне!»

2. А меч под подушкою будет целей,
меча мне сегодня не надо.
Я выйду из леса, седой лицедей,
скажу командиру отряда:
«Ты опытный воин, великий стратег,
но все ли ты ведаешь, вещий Олег?

3. Допустим, я лжив, я безумен и стар,
и ты меня плетью огладишь,
но купишь ты, князь, мой лежалый товар
и мне не деньгами заплатишь.
Собой и потомством заплатишь ты мне,
как я заплатил этой бедной стране,

4. стране подорожника, пыльных канав,
лесов и степей карусели.
Нам гор и морей не видать, скандинав,
мы оба с тобой обрусели.
Так я предрекаю, обрезанный тюрк».
И тут же из черепа черное - юрк.

5. «Не дрыгай ногою, пророка кляня,
не бойся, не будет укуса.
Пусть видит змеиное око коня,
что Русы не празднуют труса.
Пусть смотрит истории жалящий взгляд,
как Русы с Хазарами рядом сидят».

6. У них перемирие, пир, перегар.
Забыты на время раздоры.
Крещеные викинги поят булгар,
обрезанных всадников Торы.
Но полон славянскими лешими лес.
А в небе Стожары. А в поле Велес.

7. Еще некрещеному небу стожар
от брани и похоти жарко.
То гойку на койку завалит хазар,
то взвоет под гоем хазарка:
«Ой, батюшки светы, ой, гой ты еси!»
И так заплетаются судьбы Руси.

8. Тел переплетенье на десять веков
записано дезоксирибо-
нуклейновой вязью в скрижали белков,
и почерк мой бьется, как рыба:
то вниз да по Волге, то противу прет,
то слева направо, то наоборот.

9. Я пена по Волге, я рябь на волне,
ивритогибрид-рыбоптица,
А. Пушкин прекрасный кривится во мне,
его отраженье дробится.
Я русский-другой-никакой человек.
Но едет и едет могучий Олег.

10. Незримый хранитель могучему дан.
Олег улыбается веще.
Он едет и едет, в руке чемодан,
в нем череп и прочие вещи.
Идет вдохновенный кудесник за ним.
Незримый хранитель над ними незрим.
           

* «Песнь Вещему Олегу», посвященная также тысячелетию кре щения Руси, Артуру Кёстлеру, Л. Н. Гумилеву, А. С. Пушкину, коню и змее.

                       

1987

Будучи укоренным в недрах ленинградской филологической школы, Лев Лосев не только находился в  непрерывном диалоге с традицией, но и в значительной мере трансформировал ее. Вопреки открыто декларируемым постмодернистским постулатам об игре с текстами-предшественниками («После изгнания из Рая // человек живет, играя»), творчество Лосева направлено не на деконструкцию, а на продуктивный спор с классикой, в том числе и с пушкинской поэзией. Сам Лосев писал о своей генетической связи с Пушкиным  следующее: «…отдельные простые слова — “снег”, “дорога”, “ангел”, “крыло”, “синий” — я употребляю как пушкинские, скрытые, но сильные цитаты из Пушкина часто и вовсе выражены не словами, а интонацией, структурой фразы или структурой рифмы. Иными словами, самое моё сознание сформировано Пушкиным в не меньшей мере, чем генетическим кодом» (эссе «Пушкин и Я»). Среди стихотворений,  в которых обнаруживается пушкинское присутствие, — «Пушкин», «Пушкинские места», «Цитатник», «Свобода и глаза», «Ода на 1937 год», «Как труп в пустыне», «ПВО» и др.). 

Особое место в этом ряду занимает стихотворение «ПВО» («Песнь Вещему Олегу», посвященная  тысячелетию крещения Руси, Артуру Кёстлеру, Л. Н. Гумилеву, А. С. Пушкину, коню и змее»).  Стихотворение было написано в 1987 г. и впервые опубликовано в 1992 г. в журнале «Аврора» (рубрика «Поэтический андеграунд»).

Конец 1980–начало 1990-х гг. — эпоха рубежная для России, время кажущегося поворота истории. Поэтическое зрение Лосева позволило разглядеть в происходящих изменениях константы, увидеть сквозь конкретно-историческое время очертания Вечности. В 1988 году в СССР впервые за историю существования советского государства прошли мероприятия по празднованию религиозного праздника — 1000-летия Крещения Руси. Изменение политического курса привело к потеплению отношений между государством и церковью, с этого времени в их сосуществовании начинается новый этап.  Подготовка к празднованию началась за несколько лет и широко освещалась в западной прессе. В преддверии этого масштабного религиозно-государственного праздника Лев Лосев и пишет стихотворение «ПВО», в котором осмысляет исторический путь России. В посвящении названы имена Льва Гумилева и Артура Кёстлера — авторов известных теорий о происхождении еврейского и русского народов. Обращает на себя внимание критический взгляд поэта на эти гипотезы.  «Я вообще не верю в историософские схемы, терпеть не могу вздорные выдумки Гумилева, по существу дико ретроградные для того времени, когда он их выдумывал», —  высказался в одном из интервью сам Лосев. В орбиту критики попадают не только исследования Льва Гумилева, но и крайне неоднозначный труд Артура Кёстлера «The Thirteenth Tribe» (в русском переводе  — «Тринадцатое колено. Крушение империи хазар и её наследие»), в котором  сделан  радикальный вывод о происхождении европейских евреев от хазар. В «ПВО» подобные взгляды подвергаются ироничной авторской оценке, поскольку первовремена не поддаются научной реконструкции и уходят в область исторического мифа. Лосев выявляет ненадежность  исторического дискурса — поэтические откровения обладают большой достоверностью,   поскольку именно поэзия напрямую соприкасается с мифом. В стихотворении декларируется мысль о переплетении судеб всех европейских народов —  хазар, булгар, русичей, викингов:

Тел переплетенье на десять веков
записано дезоксирибо-
нуклейновой вязью в скрижали белков…

Однако основная поэтическая полемика развернута не столько вокруг имен Льва Гумилева и Артура Кёстлера, сколько вокруг А. С. Пушкина и его баллады «Песнь о Вещем Олеге». Замена в названии стихотворения предложного падежа на дательный («Песнь о Вещем Олеге» — «Песнь Вещему Олегу») приводит к   усилению диалогичности текста. Если у Пушкина автора и его героя разделяет «эпическая дистанция» (М. Бахтин), то в лосевском стихотворении граница между прошлым и настоящим призрачна, вследствие чего автор и герой то расходятся во времени, то соединяются в общем временном потоке. Авторская игра с аббревиатурой привносит в текст злободневное звучание —  название связано с двойной дешифровкой («Песнь Вещему Олегу» и «ПротиВовоздушная Оборона»).

Состоящее из 10 строф стихотворение «ПВО» можно разделить на две   смысловые части: монолог волхва и обращение волхва к Олегу (1–5 строфы), присоединение авторского голоса (6– 10 строфы). В отличие от пушкинской баллады авторский взгляд сфокусирован не столько на смерти Олега («Не дрыгай ногою, пророка кляня, / не бойся, не будет укуса»), сколько на судьбах покоренных князем земель («…но купишь ты, князь, мой лежалый товар / и мне не деньгами заплатишь. / Собой и потомством заплатишь ты мне…»). Акцентируя внимание на историософии, Лосев ведет разговор о русской государственности, об экспансии русских земель, о «жалящем» и беспощадном взгляде Провидения.   Художественное время соединяет в себе прошлое, настоящее и будущее за счет смешения лексических пластов (“Стожары”, “Велес”, “хазары”, “гой”, “светы” — “дезоксирибонуклеиновый”, “чемодан”) и доминирования глаголов настоящего времени несовершенного вида (последнее — «грамматический след» пушкинской баллады).

Лосевская полемика разворачивается одновременно вокруг двух пушкинских текстов – «Песни о Вещем Олеге» (1821) и «Олегова щита» (1829). Первоначально в древнерусском сюжете Пушкина привлекала идея исполненности судьбы. В финале баллады Пушкин наделяет своего героя христианской покорностью — если вначале Олег пытается уйти от предсказания и оставляет своего коня, то при встрече с «мертвым конем» принимает свою смерть, не пытаясь спастись от укуса змеи и странным образом упуская время («Из мертвой главы гробовая змея // Шипя, между тем выползала…»). Впоследствии   в стихотворении 1829 года Пушкин обратится не к родовой истории, а к «державной теме». На примере движения Олегова сюжета можно говорить об эволюции пушкинских взглядов. Если в период южной ссылки и романтического периода Пушкин ставил вопрос о предначертанности судьбы человека, то после 1825 г. взгляд поэта устремлен к Истории и к ее закономерностям. В обращенном к славе русского оружия «Олегове щите» звучит мысль об оправданности промежуточной победы (стихотворение посвящено заключению Адрианопольского мира). По официальной версии, у русских имелась возможность захватить Стамбул (Константинополь).     Пушкин полагал, что «не-взятие Стамбула» всецело обусловлено исторической логикой: как судьба человека зависима от предписанного, так и движение истории подчинено незримым законам. В соответствии с пушкинской позицией, расширение русских земель никак не связано с   личной прихотью правящих лиц — подобная геополитическая практика вписана в провиденциальный замысел.

Предмет поэтической рефлексии в «ПВО» Льва Лосева — исторический путь России. Стоящая у истоков русской государственности фигура Олега становится символом русской истории, на что указывает рефрен «Но едет и едет могучий Олег». Объединивший Север (Новгород) и Юг (Киев) и бросивший вызов хазарам, Олег отрекается от звания «каганата» и величает себя «князем». Если пушкинское творчество характеризуется безусловной верой в исторический путь России, то для Лосева Русь, скорее, загадочное пространство, поглощающее различные народы:

Нам гор и морей не видать, скандинав

мы оба с тобой обрусели.  

То гойку на койку завалит хазар,
то взвоет под гоем хазарка:
«Ой, батюшки светы, ой, гой ты еси!»
И так заплетаются судьбы Руси.

В «ПВО» можно увидеть не только рецепцию «Песни о Вещем Олеге» и «Олегова щита», но и знаменитого вступления к поэме «Руслан и Людмила», где Русь предстает сказочной страной («Там чудеса, там леший бродит…» — «Но полон славянскими лешими лес»). Однако лосевская Русь, скорее, сродни той Руси, которую когда-то гениально угадал Александр Блок.

Русь, опоясана реками
И дебрями окружена,
С болотами и журавлями,
И с мутным взором колдуна,

Где разноликие народы
Из края в край, из дола в дол
Ведут ночные хороводы
Под заревом горящих сел…

В современной России Блок не только ощутил присутствие «мутного взора колдуна», но и увидел ее круговое движение («ночные хороводы»). Лосеву близка блоковская историософия — Россия для него также связана с кружением («степей карусели»), «змеиным оком коня» и   властью подземных Богов. Показательно появление в «ПВО» Велеса — языческого Бога преисподней, осуществляющего власть не только над землей, но и над небом (в тексте имеется упоминание созвездия Стожар, связанного с культом Велеса). Если в «Песне о Вещем Олеге» Пушкин обращается к имени Перуна, то Лосев выбирает Велеса, антагониста Перуна в славянской мифологии. Общеизвестно, что конь и змея являются спутниками-двойниками   Велеса, а сам он змееподобен.  В стихотворении данный образ разрастается до символа, при этом конь и змей в лосевском тексте не противопоставлены друг другу, а составляют единый гибридный образ («змеиное око коня»).

В лосевском стихотворении русская история находится под прицелом «змеиного ока коня». Потомство «великого стратега» Олега, по вещему предсказанию кудесника-лицедея, обречено расплачиваться за «государственную» («имперскую») идею. «Олегов сюжет», таким образом, становится   поворотным и едва ли не ключевым:

Незримый хранитель могучему дан.
Олег улыбается веще.
Он едет и едет, в руке чемодан,
в нем череп и прочие вещи.
Идет вдохновенный кудесник за ним.
Незримый хранитель над ними незрим.

Объединяет стихотворения Пушкина и Лосева не только «исторический», но и «биографический след». Речь идет не столько о положенных в основание поэтического текста реальных биографических фактах, связанных с жизнью этих двух поэтов, сколько о том, что само создание текста становится актом преодоления «авторской травмы».

Важное место в «ПВО» занимает тема поэта, генезис которой также можно видеть в пушкинской балладе.  В «Песне о Вещем Олеге» имеется обращение к проблеме поэтического слова, на что уже не раз было обращено внимание в отечественной филологии.  За оппозицией «князь Олег — кудесник» проступает важнейший для русской культуры архетипический сюжет противостояния Царя и Поэта. В «ПВО» маска кудесника становится одной из авторских масок.  Поэтическое творчество, по Лосеву, теснейшим образом связано с темой лицедейства-переоблачения  («Я выйду из леса, седой лицедей…», «А. Пушкин прекрасный кривится во мне»). Сам же вопрос, кто определяет судьбу России, — Поэт-лицедей, Властитель или Незримый хранитель — остается открытым… Отсюда смысловая двойственность финала лосевского стихотворения.

Итак, «Песнь Вещему Олегу» откровенно полемична по отношению к пушкинской балладе: там, где у Пушкина присутствует безусловная вера в победоносный ход русской истории, у Лосева — понимание ее кругового пути (для сравнения — начало еще одного «псевдоисторического» стихотворения, в котором отражена эта же авторская мысль: «И жизнь положивши за други своя, // наш князь воротился на круги своя, // и се продолжает, как бе и досель, // крутиться его карусель»). Для Пушкина «Олегов сюжет» — эпизод в русской истории, поэтому в последней строфе баллады упоминания имени Олега уже нет (на холме сидят Ольга и Игорь). Несмотря на то, что в финале присутствует   тема памяти («Бойцы поминают минувшие дни //  И битвы, где вместе рубились они…»), авторский взгляд устремлен не в прошлое, а в будущее,  различая за горизонтом новую христианскую эру. В отличие от Пушкина, Лосев лишен веры в поступательный ход русской истории. Для него тысячелетняя карусель-история (напомним, что «ПВО» было написано в канун тысячелетия крещения Руси) находится под знаком «могучего» Олега-Велеса и кудесника-лицедея.  Именно эта таинственная и непостижимая сущность Руси-России и оказывается предметом поэтической рефлексии Льва Лосева.