Ольга Аникина. От имени тела, нелепых его частей

Чем это интересно

В поэзии Ольги Аникиной подвергаются рефлексии связи, которые принято считать привычными и неразрывными: между именем и телом, возрастом и человеком, улыбкой и судьбой, временем и песней. При первом прочтении в этой поэзии возникает эффект отчуждения того, что, кажется, должно быть близким и обжитым, – как юность, которую героиня одного из стихотворений убирает на вешалку, подобно старой одежде. А потом мы видим, что с этими отчужденными частями самого себя возникают непростые отношения, которые и будут определять характер субъекта и самого устройства мира в этой поэзии. Отчужденная привычка вызывающе улыбаться становится стержнем судьбы – во всяком случае, в пространстве одного текста. В то же время иногда Аникина как бы выходит из болезненного, нервного круга рефлексии и работает, как живописец – мудрый и остроумный.

Справка об авторе

Ольга Николаевна Аникина родилась в 1976 году в Новосибирске. Окончила Новосибирский государственный медицинский институт и Литературный институт им. А. М. Горького. С 1999 года и по сей день работает врачом. Поэт, прозаик, переводчик с английского и идиша, автор песен и литературных адаптаций известных музыкальных композиций. Широко публикуется в литературной периодике. Среди книг стихов – «Первоцвет» (Новосибирск, 2001), «Кулунда» (Москва, 2019). В 2021 году Издательство "Лимбус Пресс" выпустило роман Аникиной «Белая обезьяна, черный экран». Живет в Санкт-Петербурге.

* * *

От имени тела, нелепых его частей,
от имени тлена, кожи, ногтей, костей,
от имени крови и всех кровяных тельцов,
бегущих по узким улицам вдоль барьера,
от имени черт, слагающихся в лицо,
и самого сокровенного интерьера
таинственных комнат, рёберной и брюшной,
завешенных пёстрым кружевом оболочек,
от имени суммы маленьких чёрных точек,
соединённых вместе и ставших мной – 

слово плывёт,
колеблющее гортань,
яркая вспышка на волоске нейрона,
денежка, заброшенная в фонтан,
блинчик, пущенный
с берега Ахерона,

и сколько раз подпрыгнет он на воде,
столько в нём гласных, равных по долготе.
 
Пока ещё мембрана напряжена,
и звуки летят сквозь губы,
сложенные овалом. 
Потом будет гладь, молчание, тишина,
в которой веками сущее пребывало,

но теперь это чёрное, полое, гулкое «ничего»
будет сказано от имени тела, 
от имени тлена,
от имени
моего.


Гость

Нет правды на земле, и счастья тоже нет.
А что же есть? Рубашка да жилет.
Он оправлял халат, насмешливо качая
изогнутым носком разношенной туфли.
Ах, как вкусны блины, форели да шабли,
да чай, да ложка рома в чашке чая.

Как хорошо в тепле, слегка навеселе,
забыть досадное: нет правды на земле,
и снег на Мойке лёг, и скоро не растает.
Кто там в такой мороз по улице идёт,
бекешей мостовую он метёт,
и пуговки на той бекеше не хватает?

Ах, Моцарт, это ты. Входи, моя душа.
На свете счастья нет. Есть опий, анаша,
чтоб как-то пережить ещё и эту зиму,
и волю, и покой её карандаша,
и роль свою: смотреть с седьмого этажа, 
как жизнь того, кто там, внизу – невыносима.


Юность

было дело: 
помню, как я расстегнула 
тугие пуговицы на спине, 
стянула с плеч свою юность 
и спрятала в шкаф,
чтобы она не сносилась, пока 
я упорным трудом возвращаю себе
всё отнятое обществом,
государством, 
амбициями родителей,
планами тех, кто считал меня
своей женой,
своей ученицей
своей кадровой единицей

и вот когда через много лет
я наконец-то
расквиталась со всеми долгами,
воскресным утром, 
никуда не спеша,
я решила отыскать её, 
свою прекрасную юность.

с верхних полок падали вещи,
катались под пальцами
нафталиновые шарики,
вот колючая шуба (жарко даже касаться)
вот вечернее платье
(в нём я продрогла однажды),
душная шерстяная накидка,
холодный полиэтиленовый пакет.

вылезла из шкафа,
села на пол,
пот – градом.

нашла.

ну и что это такое, спрашивается.
это же блин дешёвка,
как я раньше только носила
такое убожество?

всё со мной в порядке,
меня просто бросило в жар
от гнева и досады

и не вашего ума дело,
не вашего ума дело,
почему я так долго возилась.

по горячему морю 
доплыву от подъезда, 
до мусорных баков,
ну вот и избавилась,
не очень-то и хотелось
 
как же свежо на улице,
как хорошо,

только скользко.
не упасть бы на обратном пути.

терпеть не могу,
когда к тебе наклоняется
молодой парень с весёлыми глазами
и спрашивает:
женщина, вам помочь?


Осока

Где светятся-светятся белые звёзды песка,
где волны по воздуху катят от дюн до леска
свой выдох густой, продырявленный чаячьим криком,
шумящий, гремящий стеблями прибрежных осок,
смиренные травы, в обличье таясь невеликом,
насквозь прострелили могучий, но мёртвый песок.

В их тонкие жёсткие пальцы я бросила плед.
Я вижу шиповник, и сосны, и велосипед,
склонённый, как зверь над изогнутой лентой протоки. 
У гребня залива я их мимолётный сосед
в земном воплощении духа песчаной осоки,
и вот уже люди глядят сквозь меня на просвет.

Ну вот я и стала душой серебристой травы,
душой недоказанной, неочевидной, увы.
Я слышу дриад и наяд, и седого протея,
и змей, что в лесу за дорогой гуляют по мху,
теперь я лежу на песке, шевельнуться не смею,
и рыб под водою, и птиц золотых наверху.

* * *

Я из тех, кого
били просто так.
Будешь лыбиться – получай в пятак.
Растекалась кровь – на снегу пятно.
Я из тех, кто лыбился всё равно.

И когда тащили меня в подвал, 
не канат со дна меня доставал:
заставлял из драк выходить живой
мой язык бесстыжий и рот кривой. 

Есть дурное право погибнуть зря. 
Не за веру биться, не за царя – 
и горят под зенками 
фонари,
за охоту – лыбиться хоть умри.

Я не помню криков про долг и честь.
Но когда мне в ухо орут – не лезть,
дребезжит расстроенный звукоряд:
я не слышу, что они
говорят.

У меня остался под бровью шрам.
Я умней не сделалась ни на грамм,
но закон не писан для дурака.  
Улыбнись мне, Господи, свысока.

* * *

Она меня на саночках катила
простым маршрутом, магазин, аптека,
и зимняя луна над городом всходила
освобождалась из пелёнок снега.

За тоненькую ниточку держала,
когда по белой улице бежала,
красивый коник в пыжиковой шапке,
и ей навстречу шли похожие лошадки.

И саночки за спинами лошадок,
катя среди снегов глубоководных,
на поворотах так кренились набок,
что можно было ждать чего угодно,

когда из темноты глядел гляделец,
и тихо караулил караулец,
как выпадет из саночек младенец,
покатится по тротуарам улиц,

и пробуравит снеговую гущу,
и будет спать среди других побегов,
а по весне взойдёт кустом цветущим,
красивым садом, полным человеков.


Одуванчик

Над домами – белая полоса.
Одуванчик рвётся за небеса.
Он идёт на взлёт,
слышен шум винтов
и асфальт его отпустить готов.

Он уходит в облако из щели,
из закрученной временной петли,
из объятий ржавых разжатых клемм
коммунальных и корневых систем.

И летает между высоких крон,
словно белый пух, невидимка-дрон,
он взлетает легче и выше всех,
чтоб разведать – как там, на небесех. 


Песни

Говорят: какое время, 
такие и песни.
Но на самом-то деле 
время – категория физическая,
нейтральная,
оно остаётся таким,
пока ему не дали имя
и о нем не сложили песни.

Давно уже в землю легли цари,
которые сами 
делали эту работу.
Кинор, деревянная арфа – 
истлела, рассыпалась в прах.
Всё это к лучшему.
Не должно царям
слагать для народа песни.

Бывают певцы, что в царских поют дворцах,
но тех, кто поёт на площади, 
в поле, в дороге, 
ночью над колыбелью – 
этих гораздо больше.
Они-то и делают то,
что называется временем.
Они-то и могут назвать
правильным словом
эпоху.

Это слово потом присвоят
властные и сильные. 
Пусть забирают, 
мы напоём ещё.
Их приказы и лозунги
плохо ложатся на музыку,
и голос убитого скомороха
звучит, звучит
дольше
самой долгой
войны.