Иван Савин: кто украл мою молодость

Кто украл мою молодость, даже
Не оставил следа у дверей?
Я рассказывал Богу о краже,
Я рассказывал людям о ней.

Я на паперти бился о камни.
Правды скоро не выскажет Бог.
А людская неправда дала мне
Перекопский полон да острог.

И хожу я по черному свету,
Никогда не бывав молодым,
Небывалую молодость эту
По следам догоняя чужим.

Увели ее ночью из дому
На семнадцатом детском году.
И по-вашему стал, по-седому,
Глупый мальчик метаться в бреду.

Были слухи - в остроге сгорела,
Говорили пошла по рукам...
Всю грядущую жизнь до предела
За года молодые отдам!

Но безмолвен ваш мир отсиявший.
Кто ответит? В острожном краю
Скачет выжженной степью укравший
Неневестную юность мою.

1925

Чем это интересно

Дед поэта по отцу, Йохан Саволайнен, был финским моряком. Йохан женился на гречанке, которую встретил в украинском Елисаветграде (ныне Коропивницкий).

Их сын Иван Саволайнен (старший) женился на Анне Михайловне Волик, помещице из молдавского рода Волик-Отян. У Анны Михайловны было пятеро детей от предыдущего брака, трое детей появились на свет от брака с Иваном. Хотя Иван и Анна вскоре разошлись, дети поддерживали отношения между собой.

В гражданскую войну Савины стали на сторону белых, и почти все погибли.

Две его сестры умерли от лишений и голода.

Сестрам моим, Нине и Надежде

Одна догорела в Каире.
Другая на русских полях.
Как много пылающих плах
В бездомном воздвигнуто мире!
Ни спеть, ни сказать о кострах,
О муке на огненном пире.
Слова на запекшейся лире
В немой рассыпаются прах.
Но знаю, но верю, что острый
Терновый венец в темноте
Ведет к осиянной черте
Распятых на русском кресте,
Что ангелы встретят вас, сестры,
Во родине и во Христе.

1924

Два старших брата были расстреляны в Крыму в ноябре 1920 года.

Братьям моим. Михаилу и Павлу

Ты кровь их соберешь по капле, мама,
И, зарыдав у Богоматери в ногах,
Расскажешь, как зияла эта яма,
Сынами вырытая в проклятых песках,
Как пулемет на камне ждал угрюмо,
И тот в бушлате, звонко крикнул: "Что, начнем?"
Как голый мальчик, чтоб уже не думать,
Над ямой стал и горло проколол гвоздем.
Как вырвал пьяный конвоир лопату
Из рук сестры в косынке и сказал: "Ложись",
Как сын твой старший гладил руки брату,
Как стыла под ногами глинистая слизь.
И плыл рассвет ноябрьский над туманом,
И тополь чуть желтел в невидимом луче,
И старый прапорщик, во френче рваном,
С чернильной звездочкой на сломанном плече,
Вдруг начал петь -- и эти бредовые
Мольбы бросал свинцовой брызжущей струе:
Всех убиенных помяни, Россия,
Егда приидеши во царствие Твое...


1925

Младший брат Николай в возрасте 15-ти лет погиб в бою, сражаясь в рядах синих гусаров.

Брату Николаю

Мальчик кудрявый смеется лукаво.
Смуглому мальчику весело.
Что наконец-то на грудь ему слава
Беленький крестик повесила.
Бой отгремел. На груди донесенье
Штабу дивизии. Гордыми лирами
Строки звенят: бронепоезд в сражении
Синими взят кирасирами.
Липы да клевер. Упала с кургана
Капля горячего олова.
Мальчик вздохнул, покачнулся и странно
Тронул ладонями голову.
Словно искал эту пулю шальную.
Вздрогнул весь. Стремя зазвякало.
В клевер упал. И на грудь неживую
Липа росою заплакала...
Схоронили ль тебя - разве знаю?
Разве знаю, где память твоя?
Где годов твоих краткую стаю
Задушила чужая земля?
Все могилы родимые стерты.
Никого, никого не найти...
Белый витязь мой, братик мой мертвый,
Ты в моей похоронен груди.
Спи спокойно! В тоске без предела,
В полыхающей болью любви,
Я несу твое детское тело,
Как евангелие из крови.

1925

Брат Борис был зарублен под Каховкой.

Брату Борису

Не бойся, милый. Это я.
Я ничего тебе не сделаю.
Я только обовью тебя,
Как саваном, печалью белою.
Я только выну злую сталь
Из ран запекшихся. Не странно ли:
Еще свежа клинка эмаль.
А ведь с тех пор три года канули.
Поет ковыль. Струится тишь.
Какой ты бледный стал и маленький!
Все о семье своей грустишь
И рвешься к ней из вечной спаленки?
Не надо. В ночь ушла семья.
Ты в дом войдешь, никем не встреченный.
Не бойся, милый, это я
Целую лоб твой искалеченный.

1923

Савин чувствовал, что и ему, скорее всего, не избежать ранней смерти. В 1922 году он написал:

Двадцать три я года прожил
Двадцать три...
С каждым днем Ты горе множил,
С каждым днем...
Без зари сменялись ночи,
Без зари,
Черным злом обуглив очи,
Черным злом...
Тяжко бьет Твой, Боже, молот!
Тяжко бьет...
Отвори хоть нам, кто молод,
Отвори
Белый вход родного края,
Белый вход...
Посмотри – душа седая
В двадцать три…

Смерть в братоубийственной войне, по Савину, это не геройство, это божья кара, это ужас, от которого хочется убежать, но куда? У Савина смерть не заканчивается жизнеутверждающей песней, как, например, у советского поэта Эдуарда Багрицкого.

Вот и все!

Но песня
Не согласна ждать.

Возникает песня
В болтовне ребят.

Подымает песню
На голос отряд.

И выходит песня
С топотом шагов

В мир, открытый настежь
Бешенству ветров.

1932, «Смерть комсомолки».

У Савина смерть без песен.

В 1919 году Савин вступил в Добровольческую армию. В ноябре 1920 года больной тифом Иван, попал в плен к красным и чудом избежал расстрела.В 1921 году Савину удалось перебраться в Петроград и оттуда вместе с отцом, благодаря финскому происхождению, эмигрировать в Финляндию.

В 1924 году Савин стал финским собкором берлинской газеты «Руль», рижской «Сегодня», таллинской «Жизнь», белградской «Новое время». В хельсинкском ежедневнике «Русские вести» с 1922 по 1926 год Савиным было опубликовано более 100 рассказов, стихов и очерков, 1926 году в Белграде у Савина вышел сборник стихов «Ладонка».

В 1927 году Савину удалили аппендицит. Операция прошла неудачно – началось заражение крови. 12 июля 1927 года он умер.

Бунин написал: «После долгой и тяжёлой болезни скончался в Гельсингфорсе молодой поэт и молодой воин — Иван Савин… То, что он оставил после себя, навсегда обеспечило ему незабвенную страницу в русской литературе; во-первых, по причине полной своеобразности стихов и их пафоса; во-вторых, по той красоте и силе, которыми звучит их общий тон, некоторые же вещи и строфы — особенно».

И смеялось когда-то, и сладко
Было жить, ни о чем не моля,
И шептала мне сказки украдкой
Наша старая няня — земля.
И любил я, и верил, и снами
Несказанными жил наяву,
И прозрачными плакал стихами
В золотую от солнца траву . . .
Пьяный хам, нескончаемой тризной
Затемнивший души моей синь,
Будь ты проклят и ныне, и присно,
И во веки веков, аминь!