Юлия Жадовская: солнце отражается в голубой реке

Русалка

Робко к речке девушка

Подошла с венком,

И гадала - думала:

Поплывет иль нет?

И веночек трепетно

Поднесла к воде.

Вдруг русалка резвая

Ручкой белоснежною,

Ничего не думая,

Унесла венок,

И напрасно девушка,

С тайным ожиданием

На воду глядит:

Солнце золотое в ней

Чудно отражается,

Будто бы другие в ней

Небеса красуются, —

Но веночка нет, как нет!

И печально голову,

Преклонив к груди,

Вот, садится девушка

На берег крутой:

Омрачились скорбию

Ясные глаза,

И алмазом чистым в них

Светится слеза;

У другого ж берега,

В тростнике густом,

Голова виднеется

С ивовым венком; —

Кудри золотистые

Тихо ветр струит,

И холодный взор очей

Радостью блестит;

Солнце отражается

В голубой реке. —

И смеется с злобою

Голова в венке.

1844-1847

Чем это интересно

Марина Цветаева писала: «Высоким же поэтом может быть и совсем небольшой поэт, носитель самого скромного дара…силой только внутренней ценности добивающийся у нас признания поэта». Юлию Жадовскую, несомненно, можно отнести к поэтам высоким. Талант её невелик, это отмечали и современники, но на судьбе и творчестве этой женщины лежит печать благородства и душевной стойкости, а стихам её присущи «задушевность, полная искренность чувства и спокойная простота его выражения» (Н. Добролюбов).

Судьба испытывала Жадовскую. Юлия родилась без левой руки и только с тремя пальцами на правой. Когда девочке исполнился год и несколько месяцев, умерла её мать Александра Ивановна, урождённая Готовцева. Отец отдал Юлию на воспитание бабушке Настасье Петровне Готовцевой, имение которой находилось в Костромской губернии (а родилась Юлия под Ярославлем, в родовом имении отца). Когда пришло время всерьёз подумать об образовании, девочку отправили в Кострому к тётке по материнской линии — Анне Ивановне Корниловой. Училась Юлия легко, но и здесь её ждали испытания. Девушка влюбилась в молодого преподавателя словесности, Петра Мироновича Перевлесского, впоследствии профессора Александровского лицея и известного филолога. Перевлесский просил у отца руки Жадовской, но отец наотрез отказался благословить этот брак — сильны ещё были сословные предрассудки. Юлия покорилась и переехала к отцу в Ярославль, но другой любви в её жизни уже не будет. Вот как описывает Павел Жадовский, брат Юлии, жизнь сестры после переезда: «Старый моряк, привыкший к служебной дисциплине, завел у себя в доме строгие порядки, на военный манер. К чаю, обеду и ужину все домашние обязаны были собираться в назначенные часы и минута в минуту. К одиннадцати часам ночи, по его приказанию, огни в доме гасились и все погружалось в глубокий сон.

Но не спала Юлия Валериановна: она долго, иногда вплоть до рассвета, грезила о любимом человеке, и плодом этих грез и бессонных ночей являлись первые поэтические опыты её». Плодом бессонных ночей стало и стихотворение «Русалка».

Удивительно, как здесь Жадовская перекликается с Ходасевичем, с его стихотворением «Берлинское»:

Что ж? От озноба и простуды —
Горячий грог или коньяк.
Здесь музыка, и звон посуды,
И лиловатый полумрак.

А там, за толстым и огромным
Отполированным стеклом,
Как бы в аквариуме темном,
В аквариуме голубом —

Многоочитые трамваи
Плывут между подводных лип,
Как электрические стаи
Светящихся ленивых рыб.

И там, скользя в ночную гнилость,
На толще чуждого стекла
В вагонных окнах отразилась
Поверхность моего стола, —

И проникая в жизнь чужую,
Вдруг с отвращеньем узнаю
Отрубленную, неживую,
Ночную голову мою.

В обоих текстах у лирического субъекта возникает некий инфернальный двойник — «голова», в первом случае — русалочья, во втором — отражение в стекле. Общей является и стихия воды: река — у Жадовской, аквариум — у Ходасевича. Вряд ли Ходасевич читал текст Жадовской. Вероятно, перед нами «на воздушных путях… перекличка» в строгом смысле этого слова.

Вообще, читая Жадовскую, нередко удивляешься её острому уму и проницательности. Вот любопытный отрывок из письма Юлии Валериановны литератору и мемуаристу Юрию Бартеневу: «А беда, как мысль овладеет человеком… Надо чтоб человек владел мыслью, — тогда, что ни сольется с языка, или с пера будет носить отпечаток ясности и силы душевной» и далее в том же письме о стихах и прозе: «Я не сочиняю их, а выбрасываю на бумагу, потому что эти образы, эти мысли не дают мне покоя, преследуют и мучат меня до тех пор, пока я не отвяжусь от них».

Как тут не вспомнить авторское послесловие к американскому изданию «Лолиты»: «Литературу Больших Идей, которая… ничем не отличается от дребедени обычной» и признание Набокова в том, что относится он «к тем писателям, которые, задумав книгу, не имеют другой цели, чем отделаться от нее».

Отец, узнав о таланте дочери, как ни парадоксально, — отнёсся к нему сочувственно. Он отвёз Юлию в Петербург и Москву, где она познакомилась с видными литературными деятелями того времени: Погодиным, Бартеневым, Вронченко, Тургеневым, Дружининым, Вяземским и другими. Последовали публикации в журналах, а в 1846 году вышел дебютный сборник стихов, отклики на который появились в «Отечественных Записках», «Современнике», «Северной Пчеле» и др. Несмотря на успешный дебют, Жадовская вернулась к отцу в Ярославль, где продолжила работать над стихами и прозой. Она пишет очерк «Жизнь-бытье на Корёге. Записки Гульпинской Авдотьи Степановны», роман «В стороне от большого света». В 1858 году выходит второй сборник её стихов, очень высоко оцененный Добролюбовым. По словам Павла Жадовского, книга «явилась в очень неудачную минуту. Это было вскоре после окончания крымской войны, когда обличительная литература и стихи, «облитые горечью и злостью» всецело овладели и вниманием, и расположением общества». Роман «Женская история» и повесть «Отсталая» проходят незамеченными. Осознав, что её творчество расходится с тем, что позже обретёт название мэйнстрима, Жадовская пишет всё меньше, пока, наконец, не замолкает вовсе. Павел Жадовский утверждал, что сестра его «продолжала деятельно следить за литературой и интересоваться современными событиями до самой кончины».