Алексей Пурин: от бреда и беспамятства веков

Pantheon

Отверстие, нацеленное в высь:

не всем богам, небесным лишь молись.

Построил, пишут, щедрый Марк Агриппа,

друг Августа; а позже Адриан

украсил; был ободран и засра́н;

но выстоял, очнувшись, как от гриппа,

от бреда и беспамятства веков.

Величественнейший из потолков,

скажи, о чем молчат твои кессоны!

Где боги — Марс, Меркурий, Аполлон,

Юпитер?.. Ими космос населен

или Аид? Где слышимы их стоны?..

(За два тысячелетия никто

не посягнул на звездное лото,

на домино небесное: ни Марка

нет, ни Петра, ни Павла, ни Луки

на зыбком своде; только светляки

язычников на нем сгорают ярко.)

Теперь тут церковь Мучеников всех

и Приснодевы... но — прости мой грех,

Заступница, — неясные святыни:

могилы итальянских королей,

ученая окружность, а над ней —

не крест, но линза безответной сини.

Не позднее 2014

Чем это интересно

Перед нами экфрасис, описание знаменитого римского Пантеона, в архитектуре которого острый поэтический взгляд уловил прелюбопытную деталь: в центре купола «не крест, но линза безответной сини». Это отверстие в куполе было и во времена языческие, канувшие в Лету. Осталось оно и теперь, когда в «Храме всех богов» расположена католическая базилика Святой Марии и Мучеников.

Немного пофантазировав, можно разглядеть в «линзе безответной сини» и державинское «вечности жерло», которым в итоге всё «пожрётся»:

Река времён в своём стремленьи

Уносит все дела людей

И топит в пропасти забвенья

Народы, царства и царей.

А если что и остаётся

Чрез звуки лиры и трубы,

То вечности жерлом пожрётся

И общей не уйдёт судьбы.

Умирают люди и целые народы, рушатся империи, сменяются пантеоны богов, крошится мрамор, и написанное на бумаге становится прахом. Одна пустота в окулюсе Пантеона кажется неизменной. Пурин не склонен недооценивать пустоту: ей присущи «величие» («Но, муза, оцени — с какой паучьей силой//противилось перо величью пустоты») и «напор» («Время и напор пустоты постоянно грызут эту преграду…»). Державину, как известно, закончить оду помешала смерть — мы никогда не узнаем державинский ответ на вызов всепоглощающей пустоты. Владислав Ходасевич предполагал: «Отказываясь от исторического бессмертия, Державин должен был обратиться к мысли о личном бессмертии — в Боге… О Боге была его последняя мысль, для которой он уже не успел найти слов».

И вот перед нами Пантеон, «Храм всех богов», а вверху — зияющая пустота. Поэт, кажется, не склонен верить в «личное бессмертие»:

Умру. И всё умрет. И гребень черепаший

Меркурию вернет плешивый Аполлон.

И некому, поверь, с душой возиться нашей

и памятью о нас: нам имя — легион.

Пурин писал об Анненском: «это душа, «отчаянно тоскующая», утратившая еще во времена Тютчева и Ницше прямую веру, а потому агностическая и внеконфессиональная… душа, потерявшая идеалы и внеположные ценностные ориентиры». Сам Анненский видел проблему примерно так же: «я потерял бога и беспокойно, почти безнадежно ищу оправдания для того, что мне кажется справедливым и прекрасным». Философ Яков Друскин ввёл понятие «веры, которая не верит», определив её как «полное сокрушение сердца и духа… раз-уверенность в себе, а потому и во всем, что человек может сам сделать или подумать». «Недоуменье» и «тоска» — напишет Анненский в одном из своих стихотворений.

Ответ Пурина «недоуменью» и «тоске» прост, но вместе с тем невероятно труден: оправдать то, что «кажется справедливым и прекрасным» можно, если любить это справедливое и прекрасное. Анненский мучительно хотел полюбить, и, кажется, не мог — в силу совершенно непонятных причин. В силу тех же непонятных причин Пурин — может. На Пантеон, как и на всё, о чём пишет Пурин, мы смотрим его влюблённым взглядом, ревнивым и пристрастным, не идеализирующим, а зорко, почти хищно, схватывающим всю прелесть и все изъяны, самую суть объекта любви. Поэтому так интересно смотреть на мир глазами Алексея Пурина.

Очевидно, что мы имеем дело с некой формой религиозности, которая нуждается, пожалуй, в более пристальном рассмотрении. «Опыт внеобрядового индивидуального оправдания экзистенции» — так обозначает эту религиозность Пурин в отношении Анненского, но слова эти, полагаю, применимы и к нему самому.

К пустоте Пурин подходит и с другой, едва ли не противоположной, стороны:

Не о глазницах терм реку — о полноте

Прекрасного, увы, подобной пустоте, —

о трепетной Пьете на фоне вечных сосен:

незнающим, им кряж могильный плодоносен;

но ты — как Пий, как Сикст, — лишь камень, щебень, тлен, —

запечатлен резцом иль не запечатлен.

Речь о том, что «полнота прекрасного», в силу нашей человеческой ограниченности, оборачивается для нас той же пустотой. Пурин пишет: «Искусство, в  отличие от мистики, не априорная метафизика, а лишь мнимое развоплощение косного материала. Стихи — лишь словесный текст, а вовсе не благие помыслы его автора… Любая вещь искусства — всего лишь кусок мертвой материи... Еще существеннее то, что собственно феномен искусства — то есть развоплощение воплощенного — возникает только в восприятии этого куска материи зрителем, слушателем, читателем». «Наличие или отсутствие поэзии в  том или ином тексте недоказуемо, как и  существование Божие» — пишет Пурин в другом месте, как бы самому себе противореча. Таким образом, Пантеон — это ещё и осязаемая метафора искусства: физический объект, в центре которого пустота, символизирующая выход в мир метафизический, в «полноту прекрасного». Знаю, — утверждает всякий подлинный художник, что есть нечто превосходящее меня, но сказать об этом положительного ничего не могу. Однако без этого «есть», без этого отверстия в куполе, по меткому выражению Фета, «жизнь сводится на кормление гончих в душно-зловонной псарне». Здесь мы, возможно, выходим на серьёзный разговор о сакральной, религиозной сущности всякого подлинного искусства, искусства как такового:

Поверил бы отцам, пророчащим деревьям

о Царстве Неземном; но утлым суеверьям

потворствуют собор, надгробие, плита...

Нет, здесь не дышит Дух; Искусство — пустота.

Убогому уму оно — подмена Бога...

Боюсь, за это с нас никто не спросит строго.

«Искусство — пустота» должно воспринимать скорее метонимически. Искусство — Пантеон, храм из камня и бетона. Дух здесь, разумеется, не дышит и не может дышать, не изменив своей духовной сути. Но «отверстие, нацеленное в высь» — символ того, что Дух дышит, дышит непостижимым для нас образом, «дышит, где хочет, и голос его слышишь, а не знаешь, откуда приходит и куда уходит: так бывает со всяким, рожденным от Духа».