Роберто Хуаррос: Поэзия это ещё и жест

Справка о Роберто Хуарросе

Творчество аргентинского поэта-метареалиста Р. Хуарроса (1925-1995) не сказать, чтобы совсем неизвестно в России – всё-таки были публикации в журнале «Иностранная литература» (№4, 2008 - переводы Эсмиры Серовой), а также в журнале Prosōdia (№11, 2019 - переводы Дмитрия Канаева), однако, на мой взгляд, творчество этого автора ещё недостаточно изучено и заслуживает большего внимания. Известно, что поэзию Хуарроса пронизывает идея вертикали: настолько, что все свои книги он так и называл «Поэзия вертикали», только прибавляя к ним порядковые номера. С 1958 по 1994 гг. вышло четырнадцать книг. Своё понимание поэзии Хуаррос изложил в трёх сборниках эссе: «Поэзия и творчество. (Диалоги с Гильермо Бойдо)» (1980), «Поэзия и реальность» (1986), а также «Поэзия, литература и герменевтика (Беседы с Тереситой Саги)» (1987). Публикуемое эссе является частью первого из них.

Не исключено, что мы недостаточно сознательны, чтобы оценить вероятную реальность или ирреальность поэзии. Предположим, что реальность – это область сознания или глубокого ви́дения и что, чем шире сознание, тем обширнее реальность, и наоборот. Допустим также, что для гипотетического всеобъемлющего сознания или видения не будет ничего ирреального и даже близкого к таковому.

Однако поэзия идёт дальше. Стихотворение открывается нам сначала как выдумка, но потом мы понимаем, что это ещё и открытие реальности. И тогда становится ясна суть поэзии – открыть реальность возможно, лишь изобретая её. Поэзия – это деятельное видение, которое творит видимое.

Поэтическое видение является к тому же словесным. Это не означает, что словесное видение рождается после обычного – но означает видеть словами. Сперва появляется импульс, состояние раскованности. Видение обретает форму, прорастая в стихотворение. В этом случае не бывает, как часто говорилось, соответствия или несоответствия словесной формы ранее существовавшей реальности, а значит, нельзя рассуждать о достоверном или недостоверном её воспроизведении. Здесь мы имеем дело с реальностью, рождающейся вместе с формой. Всё остальное – чувства, идеи, культура, традиция, факты, конкретная ситуация – это сошедшиеся воедино факторы, которые в большей или меньшей степени соучаствуют в рождении той цельности словесного и деятельного видения, которое и является стихотворением.

Я ощущаю стихотворение как взрыв бытия из глубин речи. При этом выделяю четыре основных элемента: взрыв, бытие, речь и глубину. Для лучшего понимания можно переформулировать сказанное следующим образом: стихотворение суть резкое расширение фундаментальной реальности, производимое глубинными возможностями словесного высказывания, причем не ограничиваясь его непосредственным значением.

Исходя из этого (или, быть может, придя к этому), я ощутил дряблость и рыхлость значительной части поэтических произведений. С той поры я стал искать поэзию более конкретную в своём значении, имеющую собственный вес, основательную, располагающуюся на вертикали. Полагаю, что основная трудность состоит не в изменении тематики, а в вопросах тональности, внутреннего настроя, символического ряда, владения словом.

Тональность: непреклонная, идущая, разумеется, от сути, категоричная и местами даже резкая, пусть даже речь идёт о самом потаённом.

Внутренний настрой: радикальное постоянство в том, чтобы без страха и расчёта проживать собственные видения, продлевая внутреннюю жизнь до той границы, где внутреннее и внешнее станут неразличимы. При этом наблюдая почти что с молитвенным сосредоточением за глубокими изменениями формы.

Символический ряд: цельность энергии образов, понимая под этим не только энергию, питаемую чувствами, но также и самыми проникновенными, неповторимыми скачками мысли. При том следует всячески избегать неопределённости, всецело доверяя ценности поэтической структуры, достигшей последних границ разума, будучи убеждённым в том, что чувствовать и думать это одно и то же. Быть верным особенностям развития каждой поэтической мысли, ощущать стихотворение целиком как единый организм.

Владение словом: краткость, изобразительная скупость, сосредоточенность, отказ от украшательства и риторики, и при этом своего рода анимизм слога (осознание трепетности каждого слова, его настроения, поведения и духа) наряду с изобразительной пластичностью, пробуждающейся с каждым наброском, приближающим читателя к чему-то вроде невозможного вывода, завершающего духовную притчу.

Меня захватывает крепкая человечность поиска такого рода. Для него характерны: вызов нормам и стереотипам; сопротивление уровня, на котором развёртывается борьба за выразительность; интенсивность погружения в самые забытые, но, тем не менее, наиболее жизненные области реального; глубокий симбиоз всех символизирующих проекций; парадоксальная взаимодополняемость и даже синхронность спонтанного и рассудочного, сказанного и несказанного, победы и поражения, ожидаемого и неожиданного, возможного и невозможного, того и другого.

Перевод с испанского Сергея Батонова