Роберто Хуаррос: Поэзия это ещё и жест

Слово неумолимо испытывает на прочность границы человека — так понимает поэзию аргентинский поэт-метареалист Роберто Хуаррос, чье эссе Prosodia публикует в переводе Сергея Батонова.

Батонов Сергей

Роберто Хуаррос: Поэзия это ещё и жест

Справка о Роберто Хуарросе


Творчество аргентинского поэта-метареалиста Р. Хуарроса (1925-1995) не сказать, чтобы совсем неизвестно в России – всё-таки были публикации в журнале «Иностранная литература» (№4, 2008 - переводы Эсмиры Серовой), а также в журнале Prosōdia (№11, 2019 - переводы Дмитрия Канаева), однако, на мой взгляд, творчество этого автора ещё недостаточно изучено и заслуживает большего внимания. Известно, что поэзию Хуарроса пронизывает идея вертикали: настолько, что все свои книги он так и называл «Поэзия вертикали», только прибавляя к ним порядковые номера. С 1958 по 1994 гг. вышло четырнадцать книг. Своё понимание поэзии Хуаррос изложил в трёх сборниках эссе: «Поэзия и творчество. (Диалоги с Гильермо Бойдо)» (1980), «Поэзия и реальность» (1986), а также «Поэзия, литература и герменевтика (Беседы с Тереситой Саги)» (1987). Публикуемое эссе является частью первого из них.



Не исключено, что мы недостаточно сознательны, чтобы оценить вероятную реальность или ирреальность поэзии. Предположим, что реальность – это область сознания или глубокого ви́дения и что, чем шире сознание, тем обширнее реальность, и наоборот. Допустим также, что для гипотетического всеобъемлющего сознания или видения не будет ничего ирреального и даже близкого к таковому.


Однако поэзия идёт дальше. Стихотворение открывается нам сначала как выдумка, но потом мы понимаем, что это ещё и открытие реальности. И тогда становится ясна суть поэзии – открыть реальность возможно, лишь изобретая её. Поэзия – это деятельное видение, которое творит видимое.


Поэтическое видение является к тому же словесным. Это не означает, что словесное видение рождается после обычного – но означает видеть словами. Сперва появляется импульс, состояние раскованности. Видение обретает форму, прорастая в стихотворение. В этом случае не бывает, как часто говорилось, соответствия или несоответствия словесной формы ранее существовавшей реальности, а значит, нельзя рассуждать о достоверном или недостоверном её воспроизведении. Здесь мы имеем дело с реальностью, рождающейся вместе с формой. Всё остальное – чувства, идеи, культура, традиция, факты, конкретная ситуация – это сошедшиеся воедино факторы, которые в большей или меньшей степени соучаствуют в рождении той цельности словесного и деятельного видения, которое и является стихотворением.


Я ощущаю стихотворение как взрыв бытия из глубин речи. При этом выделяю четыре основных элемента: взрыв, бытие, речь и глубину. Для лучшего понимания можно переформулировать сказанное следующим образом: стихотворение суть резкое расширение фундаментальной реальности, производимое глубинными возможностями словесного высказывания, причем не ограничиваясь его непосредственным значением.


Исходя из этого (или, быть может, придя к этому), я ощутил дряблость и рыхлость значительной части поэтических произведений. С той поры я стал искать поэзию более конкретную в своём значении, имеющую собственный вес, основательную, располагающуюся на вертикали. Полагаю, что основная трудность состоит не в изменении тематики, а в вопросах тональности, внутреннего настроя, символического ряда, владения словом.


Тональность: непреклонная, идущая, разумеется, от сути, категоричная и местами даже резкая, пусть даже речь идёт о самом потаённом.


Внутренний настрой: радикальное постоянство в том, чтобы без страха и расчёта проживать собственные видения, продлевая внутреннюю жизнь до той границы, где внутреннее и внешнее станут неразличимы. При этом наблюдая почти что с молитвенным сосредоточением за глубокими изменениями формы.


Символический ряд: цельность энергии образов, понимая под этим не только энергию, питаемую чувствами, но также и самыми проникновенными, неповторимыми скачками мысли. При том следует всячески избегать неопределённости, всецело доверяя ценности поэтической структуры, достигшей последних границ разума, будучи убеждённым в том, что чувствовать и думать это одно и то же. Быть верным особенностям развития каждой поэтической мысли, ощущать стихотворение целиком как единый организм.


Владение словом: краткость, изобразительная скупость, сосредоточенность, отказ от украшательства и риторики, и при этом своего рода анимизм слога (осознание трепетности каждого слова, его настроения, поведения и духа) наряду с изобразительной пластичностью, пробуждающейся с каждым наброском, приближающим читателя к чему-то вроде невозможного вывода, завершающего духовную притчу.


Меня захватывает крепкая человечность поиска такого рода. Для него характерны: вызов нормам и стереотипам; сопротивление уровня, на котором развёртывается борьба за выразительность; интенсивность погружения в самые забытые, но, тем не менее, наиболее жизненные области реального; глубокий симбиоз всех символизирующих проекций; парадоксальная взаимодополняемость и даже синхронность спонтанного и рассудочного, сказанного и несказанного, победы и поражения, ожидаемого и неожиданного, возможного и невозможного, того и другого.


Меня покоряет любовь, опирающаяся на эти живые пространства и в них воплощающаяся, полная свобода этой любви – ведь она не отличает высказывания от сообщения, одиночества от пребывания в обществе, отсутствия от присутствия, звука от тишины, любви от размышления, всего от некоторого. Там, внизу, преображённое слово одинокого человека способно сберечь таинственный и абсурдно великий жест человечности. И тогда поэзия может продлить этот жест и актом любви упразднить (снять) зазор между человеком и вещами, человеком и природой, человеком и смертью. Этот зазор представляет собой не просто пустоту, а мускул, в который можно вдохнуть жизнь при помощи нерва творческого видения, необычной татухи используемого слова и взрыва бытия – и тем самым привести мир в движение. Реальность пребывает там, где мы хотим, чтобы она пребывала. И там, где мы в состоянии положить начало какой-либо форме.


В основе моего стихотворчества лежит вера в то, что мысль конкретнее всей остальной материи на свете. Вот почему в сердцевине моей поэзии имеется также лик.


Вся жизнь – лишь замах – предвестие или начало жеста. Так же и с поэзией, она – тоже замах, только её жест не прекращается, а длится как нечто большее. Человек и его слово, неумолимо испытывающие на прочность свои границы, обнажая всё, что не является границей, и раскрывая саму границу такой, какова она есть сейчас. Высшее утверждение одновременно наиболее близко к высшему отрицанию. Реальное величие поэзии – так же, как и самой жизни, заключается в её незаконченности. Скачок за пределы – вот что позволяет нам состояться.


При взгляде изнутри всякое творение разочаровывает. Полагаю, однако, что мой поиск был направлен на нечто иное. И поиск этот, изнутри ли, снаружи ли, не является разочаровывающим.


Перевод с испанского Сергея Батонова


Prosodia.ru — некоммерческий просветительский проект. Если вам нравится то, что мы делаем, поддержите нас пожертвованием. Все собранные средства идут на создание интересного и актуального контента о поэзии.

Поддержите нас

Читать по теме:

#Современная поэзия #Литературные сообщества
По холмам задремавшей Отчизны: литературный клуб «ЛитСоты»

«ЛитСоты» не столько московская литературная студия, сколько просветительский проект, продолжающий тютчевско-рубцовскую линию в русской поэзии, связанную с религиозным почвенничеством и национальным фольклором. Анна Аликевич создает портрет сообщества и его главных представителей - Алексея Полуботы, Евгении Решетниковой, Анатолия Сорокина, Светланы Леонтьевой, Павла Великжанина.

#Современная поэзия #Новые книги
Собрать осколки слов — о книге Влады Баронец

«Слова прощения» – дебютная книга санкт-петербургского поэта Влады Баронец. Это сознательно распадающаяся на голоса поэтика, в центре которой человек в коконе общественных представлений.