Андрей Баранов. Вот мое царство

Чем это интересно

Первое, что различаешь в поэтике Андрея Баранова – элегический стиль, мгновенно превращающий поток настоящего в давно прошедшее. От этого повседневность обретает монументальность форм, выражающих нечто большее, чем индивидуальное. Однако поэтическая речь этого лирического сюжета лишена пафоса и склонности к сентенциям. Его поэтический механизм превращения реальности рождает вполне новеллистичные сценки, каждая из которых – многоуровневый, психологически точно разработанный образ. Молчаливый путь на родине с таксистом, начавшийся дождь в момент ожидания на остановке без зонта прощание на перроне жены и матери с мужчиной в нашивках…

Справка об авторе

Андрей Геннадьевич Баранов родился в 1968 году в Сарапуле (Удмуртия), там живёт и сейчас. В 1985 году окончил среднюю школу №7, работал на заводе «Элеконд» слесарем-инструментальщиком. В 1986 году поступил в Литературный институт им. Горького, в группу худперевода с удмуртского языка. Окончил Литинститут и аспирантуру Литинститута, затем – РЭА им. Г. В. Плеханова. До 2004 года жил в Москве, работал в сфере страхования, карточных технологий и телекоммуникаций. С 2004 по 2014 годы занимал должность директора Ижевского филиала ОАО «Вымпелком». Член Союза писателей Удмуртии. Автор восьми книг стихов, из недавних: «Между прошлым» (М.: «Синяя гора», 2024), «Другое время” (М.: «Синяя гора», 2025). Публиковался в журналах «Новый мир» , «Знамя», «Смена», «Новый берег», «Литеrrатура", «Формаслов» и др. Лауреат Волошинского конкурса, конкурса им. Н. Гумилёва «Заблудившийся трамвай».

***

В окнах забрызганных мокнущий лог. 

Вот мое царство 

долгих дождей и раскисших дорог... 

Родина, здравствуй. 

Здравствуй, родная... И это родство

странное очень. 

Я не хотел вспоминать про него. 

Родина. Осень. 

Вышел с перрона, прошёл сквозь вокзал,

мёртвый, гаражный. 

Ушлый таксист покосился... сказал:

«Где же багаж твой?»

«Ехай!»

Он даже куда – не спросил. 

Дëрнулась бэха

из девяностых. И дождь-клавесин

тинькал: «Приехал!»

И почему-то теплела душа, 

теплилась память... 

Ехал таксист никуда не спеша –

чай, не Москва ведь. 

Душные сны в одиночке, крымнаш, 

суки и сучки... 

Где-то под полкою ехал багаж –

сумка без ручки. 

***

Я уезжал на ранних поездах, 

на верхних и на боковых местах, 

и дребезжала ложечка в стакане

соседей нижних. Поднимали лбы

быки мостов, на проводах столбы

висели, словно рыбы на кукане. 

Я ехал день и вечер. Приезжал

уж за полночь... пожалуй, ближе к утру. 

Шел, зябко ежась, в ожиданья зал

открытия метро, и горло кутал

в колючий шарф, но всë же замерзал... 

и рифм крючками мысленно вязал. 

Потом пять станций трясся под Москвой 

и три по ней. Я был ей – так, не свой, 

но все же принимала. Такса та же:

душа. Расписка выхлопною сажей

на чистом лбу у Крымского моста

пером вонючим рыбьего хвоста. 

Еще недавно

На май вывешивали флаги

больницы, школы и горком,

и по субботам трактор фляги

возил с колхозным молоком.

А мне опять не доставалось!

Махал бидончиком пустым...

Зато мне Ленка улыбалась

через соседские кусты!

И дни стояли не смурные,

без номерков! Хоть той порой

все гастрономы – номерные:

седьмой, пятнадцатый, второй...

Беру в «Пятерочке» биточки

и замороженных котлет,

тележку полную молочки...

но аппетита как-то нет.

И рядом тоже человеки

перед собой толкают воз.

И Ленка пробивает чеки

и смотрит сквозь. 

***

Широкая и светлая, как Волга,

меж берегов кисельных молоко...

Предполагаем счастливо и долго,

а умереть – мгновенно и легко.

Кисель и молоко прокисли к утру,

землёю изо рта... Но ты держись!

Просрали, как аванс, в одну минуту,

а умираем трудно...

И всю жизнь.

***

Жарко, но уже ночами просится

что-нибудь на плечи  – кофта, шарф...

Я хочу войти с тобою в осень, на

юг не наш отсюда не сбежав. 

Пожелтенье листьев как примета

первая – а сколько их ещё? . . 

Пятна проступившие пигмента

на увядшей коже лба и щёк. 

А потом – лицом к лицу – мы встретим,

как на остановке без зонта, 

резкий и сырой – наотмашь – ветер

и по курткам пулек та-та-та. . .

***

Как в детстве, на станциях носят

картошку и курочек гриль, 

у бойлера капает носик

и мальчик восторженно: «В Крым!..»

И встречные гукают, в сердце

щемяща отдача… Она

и это – «тыг-дык-тык!..» – как в детстве…

Лишь на полустанках жена

и мать провожают с побывки

угасших, сгоревших с лица

и плачут, уткнувшись в нашивки, 

слезой тяжелее свинца.

Поэт           

                             Владу Шихову

В привычном окруженьи синевы, 

двора и стука домино глухого

по вечерам, слепых дождей, листвы, 

пятиэтажек, выстроенных в

года социализма развитого

живёт поэт. 

Никто не знает, что

поэт он: так... в учрежденьи служит, 

работает на власть. Она за то

подкидывает – детям на пальто,

на маникюр жене, семье на ужин...

 
Он иногда, конечно, глядя в

ночные окна, в коих бездна скрыта, 

подумывает: кто я? что?.. Увы... 

Как в раковины створках, жизнь пиита

в провинции: ни яузы-невы, 

тем более – ни сены-темзы-тибра... 

Родись он там, роился б – гром и звон! –

по клубам, фестивалям а-ля Libre, 

и дара стихотворного калибром

он мерялся б, с такими же, как он. 

И тыкался б: туда! сюда! – Успеть! 

Везде успеть!.. – как пестиком в тычинки. 

И рифмовал бы так: «успеть – успех», 

был яркой притчей на устах у всех, 

блистал – что день рожденья, что поминки –

песчинка, вихрем поднятая... но

обратно им впечатанная в дно, 

как прочие – их миллион – песчинки. 

А здесь что?.. В створках окон ночь и свет

сменяются. Как давят стены... Не с кем

словечком перекинуться. Поэт

всегда один. Лишь в профиль, словно нэцкэ:

Блок Александр и Афанасий Фет. 

Они не скажут, что там наросло, 

понаписалось – высечь в камне? сжечь их?.. –

стихи, стихи... Отборный, чистый жемчуг? 

Осколок спорный? Сорное фуфло?.. 

Конечно, есть надежда, что ловец

заезжий из какой-нибудь столицы,

от зауми устав, устав клубиться, 

в медвежий угол сей, в земли конец

возьмет билет. И, вынырнув, страницей

тряся, вскричит: Ну, Шихов! Ну, стервец! 

Но нет, не жди, что книжный ножик в бок

ткнëт раковину, растворяя двери. 

Живи один, поэт, себе лишь веря! 

Ну, Фет ещё... И Александр Блок.