Ирис Аполло. Взгляд из колодца в небеса

Чем это интересно

Поэзия Ирис Аполло напитана книжностью и мифами Средневековой Европы, Древнего Мира и античности – сюжетика современного мира, о котором иногда позволяет вспомнить лишь лексика, задана драматургией традиции. Кругозор художника и реставратора делает культурный кругозор точным и интересным. И главный сюжет в этой поэзии, кажется, – явление Ангела или бога Аполлона в заснеженной Москве, а шире – приобщение человека к символическому, гармоническому началу мира, распознавание этого вечного начала. Но при этом Ирис очевидным образом заглядывает в разные культуры, примеряет одежды, в которых ее лирического субъекта не всегда возможно узнать.

Справка об авторе

Ирис Аполло (творческий псевдоним)  родилась в Москве, окончила художественно-графический факультет МПГУ им. Ленина. Художник, реставратор, мастер кимоно. С 1995 по 2007 годы была сотрудницей Центрального Музея им. Андрея Рублева, руководителем художественно-реставрационной мастерской. Участник множества художественных выставок в столице, в Крыму и за рубежом, в том числе выставки икон в «Русском доме» в Лондоне (2016), Восьмой Международной биеналле Современного искусства в Москве (2019) и мн. др. Создатель литературно-художественного проекта «Ирисник», лауреат литературного фестиваля «Боспорские Агоны» (2024). Автор книги стихов «Гиперборея» (2025). Живет в Москве. 


***

Ты, весь из золота и мёда,
сверкаешь в солнечном луче.
Ты бесконечная свобода 
ростка на битом кирпиче.
Ты свежесть ветра перед бурей,
любви неумолимый гнёт, 
и росчерк ласточки в лазури,
и светляка светодиод.
Ты наклоняешься над бездной, 
чтоб заглянуть в мои глаза. 
Я вижу звезды: бесполезно-
сияющая бирюза.

Взгляд из колодца в небеса


***

Оканчивая путь, очерчивая круг, 
Рождественский венок над бездной заплетая,
всё то, чем я была, – здесь ласточкой на юг
стремится через ночь от края и до края.

Над морем тишина. В нем спит Левиафан. 
Бессмысленный мазут размыт по всей Вселенной.
И только дальних звёзд хрустящий целлофан
Потрескивает над остывшей ойкуменой. 

В Москве опять зима. Гиперборейский шторм
вращает колесниц невидимые спицы.
предчувствие любви – сладчайший хлороформ,
и замели снега окраины столицы.

Мой Ангел золотой спускается сюда. 
И ветер леденит эмалевые крылья.
У Ангела глаза – витражная слюда!
И от него бежать – ненужные усилья.

Окончена игра. Трепещет камертон,
последние слова раскачивая нежно:
вибрации, где звук – единственный закон,
и он идёт волной над полем белоснежным.


***

Аполлон возвращается в Гиперборею.
Он когда-то любил, но сейчас не умеет.
За алмазом алмаз из-под сомкнутых век – 
над землею идёт бриллиантовый снег.
И пора отправляться туда,
где совпали любовь и беда.

Аполлон запрягает свою колесницу,
её по́ небу мчат белоснежные птицы.
Перья их продувают Сирокко с Мистралем,
и мелькают внизу города, магистрали.
За метелью трепещут слова –
ворох бабочек из рукава!

Почему Аполлона никто не встречает?!
Он инкогнито выпьет имбирного чаю.
Ярко-рыжий мужчина с гравюры старинной:
волевой подбородок с трёхдневной щетиной.
Воплощение грёз наяву –
он опять возвратился в Москву.

Аполлон прибывает всегда в воскресенье,
словно феникс, окончив круг перерожденья:
возникает в буране, над снежною пылью,
за спиной распустив лучезарные крылья.
И поэзия снова жива,
и кружит аромат Рождества.

Бог с Ордынки свернет на Большой Толмачевский:
Здесь бродили Ахматова и Маяковский,
здесь любовь задержалась с прошедшего лета
над Москвою-рекой, превратившейся в Лету.
И ее ни простить, ни догнать,
но она продолжает сиять.


***

Вот бы родиться богатым –
племянником Императрицы, 
катану с серебряной цубой
носить только для хвастовства.
Вот бы родиться счастливым,
прямо в день седьмого июля:
золоченая ложка во рту.

А я рыбак, сын рыбака.
Тунец, не играй со мной в прятки,
Смерть, не играй со мной в го.

Вот бы доплыть в старой лодке,
поднимая оборванный парус,
до Блаженных седых островов,
где встречаются море и небо,
где живет голубая макрель.
Ждёт меня дочь Морского бога:
коль бы была простой девчонкой –
все равно полюбил бы её.

Но я рыбак, сын рыбака.
Тунец, не играй со мной в прятки,
Смерть, не играй со мной в го.


***

Зимою мир становится гравюрой 
из черно-белых линий и штрихов,
и «Меланхолию» опять рисует Дюрер,
и щурится на отсвет без очков.

Гравировальный лист из меди рыжей
слепит его уставшие глаза,
а где-то есть Венеция с Парижем,
и над Тосканой неба бирюза.

Магический квадрат рисунка: путти,
песочные часы на пять часов…
Кого ты, Ангел, ждёшь на перепутье
у лестницы до самых облаков?

Шар. Философский камень. Спит собака. 
Резец идёт по меди не спеша.
И свой автопортрет на грани мрака
выводит онемевшая душа –
огромные светящиеся крылья,
сияющие ярче витража.


***

Обернись белым волком: в глазах ярко-синее пламя.
Расскажи о себе на зверином, чужом языке.
Аполлоном Ликийским в развалинах древнего храма
улыбнись мне, качая звенящею ветвью в руке. 

Зачарованный странник окончил свою Одиссею 
у дорийских колонн, где чабрец прорастает в пыли.
Зная, кто предо мною, глаза я поднять не посмею.
И в объятиях солнца сгорают мои корабли.

Говори же со мной языком человечьим и птичьим,
распахни надо мною заката узорчатый плащ, 
и на острове Родос маяк загорится античный,
освещая Эгейское море до города Каш.

Назови моё имя – в полнеба тебя нарисую:
с твоих крыльев янтарных летит золотая пыльца.
Загляни мне в глаза: я пришла за твоим поцелуем.
Обними меня светом, которому нету конца.


***

Сверчок в павлониевой клетке 
неутомимо гнёт смычок,
и соловей с вишнёвой ветки
уже все звёзды перечел
по очереди, поимённо, 
в созвездьях Млечного пути,
и тонкий запах эстрагона
за трелями его летит.

А Гендзи едет к Мурасаки.
Храпит кобыла под седлом.
Большие белые собаки 
с хозяином заходят в дом. 
Как долго угольки жаровни
не прогорают до конца!
Выхватывает свет неровный
черты любимого лица.

Ты обернись в дверном проёме, 
в сырое утро уходя.
Пусть я таким тебя запомню:
почти чужим, в плаще дождя.