Виталий Лейбин. Чего уж там, давай любить

Чем это интересно

Виталий Лейбин родом из Донецка, весной 2022 года в Prosodia вышла его большая военная подборка — своеобразная хроника переживания первых дней войны не здесь, а там. Само определение поэзии как военной для Prosodia, впрочем, значит нечто иное, чем обычно, — честную готовность художника пропустить через себя самый тяжелый материал, мимо которого пройти невозможно, подняться над идеологическими клише позиций «за» и «против». Интерес к такой военной поэзии, кстати, даже на волне патриотического подъема не стоит преувеличивать, но на наш взгляд — это и есть военная поэзия на все времена.

Эта подборка во многом развивает тему — особенно «Годовщина», намечающая хронику внутренней эволюции человека, не принимающего войны. Поэтика Лейбина вырастает из косноязычия, самовыговаривания, и даже явная любовь к обэриутам подчеркивает это. Но в этом косноязычии обретается оригинальное, индивидуальное поэтическое мышление, которым эта поэзия безусловно интересно. Вот только обэриутов реальность интересовала гораздо меньше, чем Виталия Лейбина. Впрочем, лейбинский, похожий на обэриутский, абсурд — скорее, в его идеализме, в веру во всепобеждающую силу любви. Она превращает в поэзию любой материал, она здесь — преображающая линза, древний задник, на фоне которого война мельчает.

Справка о Виталии Лейбине 

Виталий Эдуардович Лейбин – журналист, музыкант, поэт. Родился в 1972 году в Донецке УССР. Окончил биофак МГУ им. М.В. Ломоносова. Возглавлял портал «Полит.ру»; с 2007 года — главный редактор журнала «Русский репортёр», затем — главред еще ряда изданий. Пишет стихи давно, но первая публикация стихов случилась в 2017 году в журнале Prosodia. В 2020-м выпустил в издательстве ОГИ книгу «стихи для зинзивера» (Prosodia писала о ней). В Prosodia эссе и стихи выходили в рамках проекта «Поэзия как молитва». Живет в Москве.

мы

есть только одно настоящее знамя —

это школьная тряпка

для мела,

она — символ текста,

которого нет,

она смело

летит через класс и

попадает в вас,

она содержит все

формулы и цитаты

из базарова,

но не хранит,

а мы его сохраним.

дай указку,

это будет древко.

у тебя вся спина сзади

белая,

не отступай поэтому,

храни знамя.

дежурный,

вытри с доски.

годовщина

когда началась эта война, я дрожал

суетился, писал в инстанции и на ленту,

эмоции и прагматику с правдой мешал,

чтобы (кого?) убедить остановить это.

война никому не нужна, это же абсурд,

все проиграли, кроме тех кто умер,

то есть все же успели перейти на спурт

и достичь финиша. — ты смешон, зумер.

— скажите начальнику и народу, — кричал,

что все там плохо, мы бомбим наших,

еще на родине много раненых на ильича,

кто “мы”? — спрашивают и грозят парашей.

потом дошло, что эмоции не нужны,

война и так питается эмоциями, и ее зло

любит, когда кричат и суетятся: — лежи

и умри со своей слабиной, козел!

все так и случилось, глаз уже не дрожит,

город разбит до камня, ребенок не плачет,

в вавилонское рабство отправляется жид,

молясь прежнему богу, но уже иначе.

ностальгия

моргая синими цветами,

сморкаясь громом невпопад,

жил человек, слегка летая,

себе и прошлому не рад.

а прошлое вокруг сидело,

смеялось, думая о нас,

как целовались мы несмело

и как мы выросли сейчас.

и дети тоже подрастают,

моргая глазом на весь свет,

и льдинки в пепсиколе тают,

и мы летаем, нам привет.

национальное

чувство коллективного раздолбайства,

вымирания общинного и чесотки,

еще общее — в лепете баю-баю, сто

раз перепетого “три” до дыры в колготках.

это лучше, чем явственость правоты,

благородной ярости, превосходства,

на гробах отеческих проросли цветы

нашей любви, со всем миром сходства.

точка реальности

кормежка войны черноплодной резиной,

жевательный принцип погибшей весны,

по полю тарковскому прешь на дрезине,

в кино просыпаешься, харкая сны,

не может быть правдой, здесь все отраженья

горелой пластмассы, квадратных колес,

воронка у входа, и нет возражений,

что в каше собачьей горелый овес.

сотри телеграм, вместо сажи сожженный,

есть точка реальности — капля любви,

пускай дважды поротый, вдрызг искаженный,

но все же мир жив, хоть измазан в крови.

таруса весной

песня весны, и коты все пришиблены,

синица находит брильянты в снегу,

у солнца сегодня зрачок чуть расширенный,

и ветер смеется на том берегу.

следы на реке наполняются присказкой,

еще не проталина, только тоска,

но кто тут прошел, и зачем же так вылизан,

путь на снегу, где проснулась река.

к бую река, это просто решение

быть и проснуться, идти напрямки,

даже не знаю, что вьется на шее и

как не любить на средине реки.

террикон

смотрите, вот стоит большой

не холм а террикон, а рядом пушка,

пятнадцать сантиметров, в камне — души

когда-то живших аммонитов, гуще

там было с ними, папротник еще

и динозавр с большой душой.

им триста миллионов лет — не срок,

артиллеристам максимум по тридцать,

конечно, страшно, но смеются лица,

скабрезный анекдот, и в нем дает девица,

и тут прилет, и отлетел кусок,

так в миллионы лет добавился часок.

утро

смотри вокруг, в окне трамвай,

все, как обычно, только ближе

к тебе я сяду, не вставай,

я буду рядом, коли выжил.

чего действительно тупить,

не знать, что делать, сомневаться,

не верить и стаканом пить

дурные смыслы разных наций?

чего уж там, давай любить,

и что нам делать тута кроме?

войну нам не остановить,

да ну и черт с ней — утро в доме.

что бы ты сделал в последний день

— я бы позвал детей,

чтобы сказать, что я их люблю больше всех.

— всех разве можно любить больше всех?

— я выбил разрешение любить всех больше всех.

я бы всех обнял в два раз больше чем всех,

особенно младшую, а потом снова старших —

в последний день нет лимитов на обнимание.

потом бы занялся делами,

посмотрел бы, что можно сделать за день,

попросил бы отдать долги, чтобы оставить родным,

распорядился бы пин-кодами карт,

и какой-никакой собственностью (если будет),

попросил бы друзей помогать семье,

посмотрел бы на короткие тексты,

отредактировал то, что можно отредактировать,

оставил бы файлы в порядке,

причесал бы дневник,

ну или бы удалил, если бы не успевал,

пошел бы прогуляться с любимой,

позвал бы в гости друзей,

и сыграл бы сцену из “не горюй!”,

но весело.