Джордано Бруно: и пусть мой пепел тлеет

Так чист костер, зажженный красотою,
Так нежны путы, вяжущие честь,
Что боль и рабство мне отрадно несть,
И ветер воли не манит мечтою.


Я цел в огне и плотью и душою,
Узлы силков готов я превознестъ,
Не страшен страх, в мученьях сладость
есть,
Аркан мне мил, и радуюсь я зною.


Так дорог мне костер, что жжет меня,
Так хороши силков моих плетенья,
Что эта мысль сильней, чем все
стремленья!


Для сердца нет прелестнее огня,
Изящных уз желанье рвать не смеет,
Так прочь же, тень! И пусть мой пепел
тлеет!

Чем этот интересно

В XVI веке Джордано Бруно, священника, зарабатывающего на жизнь обучением стихосложению, называли еретиком.

В XIX и XX веках Джордано называли ученым, сторонником теории множественности миров и гелиоцентрической системы Коперника. Понятно, что никаких доказательств множественности или гелиоцентричности у Бруно не было. Он предполагал, что такое может быть. «Я называю вселенную “целым бесконечным”, ибо она не имеет края, предела и поверхности; но я говорю, что вселенная не “целокупно бесконечна”, ибо каждая часть ее, которую мы можем взять, конечна, и из бесчисленных миров, которые она содержит, каждый конечен».

Сейчас итальянца называют «классическим ренессансным магом, причем магом на самом излете ренессансного магизма и с изрядным погружением в чернуху». Есть и такое мнение (в российских СМИ).

Кажется, что Джордано Бруно предполагал, что будет актуален и через 500 лет после сожжения. Многие из его сочинений, воспринимаются как объяснительные записки перед будущими поколениями. В своей работе «О бесконечности, Вселенной и мирах» он пишет: «Если бы я, знаменитейший кавалер, владел плугом, пас стадо, обрабатывал сад или чинил одежду, то никто не обращал бы на меня внимания, немногие наблюдали бы за мной, редко кто упрекал бы меня, и я легко мог бы угодить всем. Но я измеряю поле природы, стремлюсь пасти души, мечтаю обработать ум и исправляю привычки интеллекта - вот почему кто на меня смотрит, угрожает мне, кто наблюдает за мной, нападает на меня, кто догоняет меня, кусает меня, и кто меня схватывает, пожирает меня; и это - не один или немногие, но многие и почти все».

«Почти все» - это чернь, которую поэт ненавидит.

По большому счету Бруно выступил против монополии католической церкви на картину мира. И в своей «ереси» он упорствовал. «…я не отступаю, подобно тоскующим, не опускаю рук от дела, которое мне представляется; ни, подобно отчаявшимся, не поворачиваюсь спиной к неприятелю, который противостоит мне; ни, подобно ослепленным, не отворачиваю очей от божественного предмета; а между тем меня большей частью считают софистом, который больше стремится казаться тонким, чем быть правдивым; честолюбцем, который больше стремится основать новую и ложную секту, чем подтверждать старую и истинную; искусителем, который добывает блеск славы, распространяя тьму заблуждений; беспокойным умом, который опрокидывает здания здравых дисциплин и создает орудия разврата".

Настойчивости в отстаивании своих взглядов католическая церковь не простила ему до сих пор. В 1998 году Иоанн Павел II отказался рассмотреть вопрос о реабилитации Бруно, считая действия инквизиторов оправданными.

«Он учил самым чудовищным и бессмысленным вещам, например, что миры бесчисленны, что душа переселяется из одного тела в другое и даже в другой мир, что одна душа может находиться в двух телах, что магия хорошая и дозволенная вещь, что Дух Святой не что иное, как душа мира, и что именно это и подразумевал Моисей, когда говорил, что ему подчиняются воды и мир вечен. Моисей совершал свои чудеса посредством магии и преуспевал в ней больше, чем остальные египтяне, что Моисей выдумал свои законы, что Священное Писание есть призрак, что дьявол будет спасён. От Адама и Евы он выводит родословную одних только евреев. Остальные люди происходят от тех двоих, кого Бог сотворил днем раньше. Христос — не Бог, был знаменитым магом… и за это по заслугам повешен, а не распят. Пророки и апостолы были негодными людьми, магами, и многие из них повешены. Чтобы выразить одним словом — он защищал все без исключения ереси, когда-либо проповедовавшиеся». Так написал о Бруно германский учёный-филолог, защитник католицизма, Каспар Шоппе. 17 февраля 1600 года.

Тема расплаты за упорство присутствует во многих сочинениях Джордано.

Когда летит на пламя мотылек,
Он о своем конце не помышляет;
Когда олень от жажды изнемог,
Спеша к ручью, он о стреле не знает;

Когда сквозь лес бредет единорог,
Петли аркана он не примечает;
Я ж лес, к ручью, в огонь себя стремлю,
Хоть вижу пламя, стрелы и петлю.

Но если мне желанны язвы мук,
Тогда зачем огонь так едок ранам?
Зачем порывы стянуты арканом?

Зачем меня так остро жалит лук?
Зачем везде мне в сердце, в душу, в разум
Костры, арканы, стрелы метят разом?

Или так.

Что за судьбу природа мне дала!
Я, мертвый, жив, но смертью жив иною,
Казним любовью и лишен покоя;
Мертвы и живы все мои дела.

Я без надежд в огне горю дотла,
С надеждой – к небу вознесён мечтою;
Но мир иной – закрыт, и для меня
Нет рая, нет и адского огня.

И плачу я, расставшийся с судьбою;
Я на распутье вижу два пути,
Но не могу один по ним идти;

Я мчусь, как Иксион, сам за собою,
Ведь там, где разногласья бесполезны,
Их не решат удары шпор железных.

Иксион - персонаж древнегреческой мифологии, отличался дерзостью и нечестивостью.

В неоконченном романе «Еня Воейков» Велимир Хлебников писал:

«Но вот все приготовления окончены. Он привязан к столбу, и ветер шевелит его мягкими шелковистыми кудрями и, откинув от прекрасного лба кудри, тихо целует страдальца. А Бруно окинул своими печальными глазами море голов, толпу священнослужителей, костер и грустно улыбнулся. „Как много“, – быть может, подумал он про толпу. А потом он задумался, и выражение чего-то неземного легло на его черты.
Но вот тонкие синие струйки засверкали у подножия костра, и дым стал пробиваться через щели. И еще раз взглянул вниз на струйки голубого пламени Бруно и еще раз, казалось, забыл все окружающее. Но вдруг ветер пахнул облако дыма прямо в лицо. Бруно вздрогнул, взглянул вниз, и слезы выступили на прекрасные темно-карие глаза, а тонкие губы жалостно искривились. Ему вдруг стало жалко себя.
…
Так умер Джордано Бруно».
Воейков стоял у окна.
«Да, Бруно прекрасен». Ему вдруг стало ощутительно дорого то, что он принадлежал к тому же человеческому виду, как и Бруно. «Как хорошо, что и я человек», – подумал он, смотря на золотистый закат солнца. И еще раз он прошептал: «Джордано Бруно, ты прекрасен».