Владислав Ходасевич: неужели вон тот — это я?

Перед зеркалом

                    Nel mezzo del cammin di nostra vita.*

Я, я, я. Что за дикое слово!

Неужели вон тот — это я?

Разве мама любила такого,

Желто-серого, полуседого

И всезнающего, как змея?

Разве мальчик, в Останкине летом

Танцевавший на дачных балах, —

Это я, тот, кто каждым ответом

Желторотым внушает поэтам

Отвращение, злобу и страх?

Разве тот, кто в полночные споры

Всю мальчишечью вкладывал прыть, —

Это я, тот же самый, который

На трагические разговоры

Научился молчать и шутить?

Впрочем — так и всегда на средине

Рокового земного пути:

От ничтожной причины — к причине,

А глядишь — заплутался в пустыне,

И своих же следов не найти.

Да, меня не пантера прыжками

На парижский чердак загнала.

И Виргилия нет за плечами —

Только есть одиночество — в раме

Говорящего правду стекла.

1924

* На середине пути нашей жизни (итал.)

Чем это интересно

«Свет мой, зеркальце, скажи…» — вопрошает царица в известной сказке Пушкина, и когда «мерзкое стекло» начинает говорить не то, что ей хотелось услышать, царица разбивает зеркало. Не вынес правды и лирический герой есенинского «Чёрного человека», одной из самых пронзительных и страшных поэм, когда-либо написанных на русском языке:

...Месяц умер,

Синеет в окошко рассвет.

Ах ты, ночь!

Что ты, ночь, наковеркала?

Я в цилиндре стою.

Никого со мной нет.

Я один...

И разбитое зеркало...

Ходасевич полагал, что Есенин умер от непереносимости открывшейся ему правды, прежде всего правды о происходящем в те годы в России. В том же «Некрополе», в эссе о Есенине, читаем: «Наконец, он сделал последний, действенный вывод из тех стихов, которые написал давно, когда правда о несостоявшейся Инонии только еще начинала ему открываться:

Друг мой, друг мой! Прозревшие вежды

Закрывает одна лишь смерть.

Есенин прозрел окончательно, но видеть того, что творится вокруг, не хотел. Ему оставалось одно – умереть».

Лирический герой Ходасевича зеркала не разбивает и взгляда не отводит. Отражение нелицеприятно, но в самой способности принять это нелицеприятное, а не бежать от него, заключено величайшее мужество. Перед нами стихотворение жизнеутверждающее, даже героическое, несмотря на безвыходность ситуации, в которой оказался лирический субъект.

Бесстрашие перед лицом правды — стержневая черта характера Ходасевича, многое объясняющая и в его творчестве, и в нём самом. В «Некрополе», в эссе, посвящённом Андрею Белому, Ходасевич говорит об этом прямо: «Истина не может низкой, потому что нет ничего выше истины. Пушкинскому "возвышающему обману" хочется противопоставить нас возвышающую правду: надо учиться чтить и любить замечательного человека со всеми его слабостями и порой даже за самые эти слабости. Такой человек не нуждается в прикрасах. Он от нас требует гораздо боле трудного: полноты понимания».

Полноты понимания требует и характер самого Ходасевича, который многим невдумчивым современникам казался циничным, желчным и даже злым. Правдолюбием, и ничем иным, объясняется и мнимая мизантропия поэта, и приписываемая ему желчность, и даже злоба.

Литературовед Владимир Вейдле писал о Ходасевиче: «Его возмущало покровительство, оказываемое иногда старшими писателями младшим, не по убежденности в их таланте и даже не всегда "по дружбе", а просто так, "по доброте душевной"… Оскорбляла его и сама по себе глупость или бездарность, беспрепятственно проникавшая в печать, а уж поощрение ее, при несправедливости — чего доброго еще и сознательной — к подлинному таланту, угнетало его до крайности, мучило, язвило».

Казалось бы, чего дурного в том, чтобы «по доброте душевной» сделать человеку приятное, оказать покровительство, облагодетельствовать, порадовать? Разве человек — не высшая ценность, те более, если человек — хороший? Для Ходасевича — нет. Правда — важнее, а она в том, что покровительствовать надо достойным, а не всем подряд. Вейдле уверял: «Свидетельствую: был он добр, хоть и не добродушен, и жалостлив едва ли не свыше меры… характер его был не тяжел, а труден… Трудность эта проистекала, с одной стороны, из того, что был он редкостно правдив и честен, да еще наделен, сверх своего дара, проницательным, трезвым, не склонным ни к каким иллюзиям умом, а с другой стороны, из того, что литературу принимал он нисколько не менее всерьез, чем жизнь, по крайней мере свою собственную».

В «Державине», работе в значительной мере автобиографической (так полагает автор вступительной статьи к «Державину», филолог и литературовед Андрей Зорин) Ходасевич сходные черты находит и у своего героя: «В частной жизни Державин был прям, подчас грубоват..., но добр, благодушен, особенно с людьми бедными или ниже его стоящими. Но лишь только дело касалось службы или того, что считал он гражданским долгом, — благодушие тотчас покидало его. Изредка он, пожалуй, и в службе мог быть снисходителен, но не иначе, как с подчиненными… Зато чем выше стоял человек, тем взыскательней был Державин, тем менее соглашался ему прощать. К императрице он был беспощаден».

Между подлинным мизантропом Василием Травниковым и его создателем разница огромна. Травников, как известно, «по отношению к крепостным держался… так, словно их и не было, не снисходя до деятельной жестокости, но и не вступаясь, когда их тиранил Григорий Иванович». Когда у отца случались припадки, Василий Григорьевич «прекращал обычные занятия, сидел неподвижно в глубине комнаты и терпеливо ждал, когда вой кончится». Для Ходасевича такое непредставимо, он бы не утерпел, не усидел, не выдержал. Достаточно вспомнить:

Мне невозможно быть собой,

Мне хочется сойти с ума,

Когда с беременной женой

Идет безрукий в синема.

Суть травниковского характера, как её определил Ходасевич, которому, вероятно, важно было провести черту между собой и Травниковым: «не закрывая глаз на обиды, чинимые свыше… из единой гордости… вынести все до конца». Суть характера Ходасевича совсем иная: любовь, сперва к Богу, к истине и правде, потом к ближним, а потом и к братьям меньшим, вплоть до мышей и запечного сверчка.