Холодного ветра притворщик – о книге Александра Переверзина

Александр Переверзин. Ежедневная пропасть. – Ростов-на-Дону: Prosodia, 2024. –  60 с.

Александр Переверзин — поэт негромкий, почти камерный. Пишет мало: «Ежедневная пропасть» — всего лишь третья его книга (предыдущие — «Документальное кино» 2009 года и «Вы находитесь здесь» — 2020). В 2026 году у него вышли сразу два сборника — «Печали ловец» и «Призрак пропадёт». Все это поэтическая комбинаторика с присоединением старого к новому. И ничего в этом «неправильного» нет, просто данность, в свете которой кажется важным именно сейчас, когда вышли две новые книги, вернуться к истоку концепта и поговорить о сборнике 2024 года. 

Это обманчивая тишина «малопищущего». За ней — напряжение человека, в силу обстоятельств ли, характера, природного чутья, способного улавливать знаки человеческой временности. «Видеть тени и петь от тоски», примечая страшные знаки чьего-нибудь ухода, тщетно стараясь «отловить» их.

Переверзин — сценарист по образованию. И, может быть, поэтому его стихи похожи на чёрно-белую плёнку: никакой лишней экспозиции, только фиксация того, что для других слишком буднично, чтобы вглядеться пристальнее. 

Ж/д-мосты, гаражи, электрички до Шатуры, малолюдные кухни. Все это незаметно и постепенно в его речи «сдвигается» таким образом, что сероватый подмосковный пейзаж превращается в декорацию к метафизическому триллеру. Из коридора, где «пальто и зеркала», доносится голос умершей матери, каким-то образом прошедшей «мимо трансформаторов и рва», или медсестра в ковидной больнице вдруг обретает образ обольстительной смерти, предлагая «вывести по балкам» в край фруктовых садов, свободы и безмятежности. 

В этом смысле «Ежедневная пропасть» — возможно, самая страшная книга Александра Переверзина. Не потому, что в ней описывают ужасы, а потому, что она не даёт забыть: ужас уже здесь, он просто притворился бытом. Здесь вообще все, в том числе и автор, притворяется чем-нибудь. В этом контексте строка «а незримой печали ловец / и холодного ветра притворщик» приобретает как минимум два значения: притворять и притворяться. 

Потому что, как ни пытайся «поймать» печаль (и ее «координаты» в реальности), она тут уже ускользает. Как ящерка, оставляя в ладони ловца только кусочек мертвого хвоста. И увиденное должно быть сокрыто от чужих глаз: не поверят, сочтут слишком чувствительным в лучшем случае. В книге есть примеры тех, кто не притворялся: поэзия оставляла им на кистях ожоги, поскольку поэзия сама по себе — и есть эта «музыка, сводящая с ума». Вневременной разговор с ними — Ван Гогом, Цветаевой, Мандельштамом, Найманом, Хлебниковым и другими тенями — один из центральных мотивов книги. 

В таком случае встает вопрос пограничности фигуры субъекта речи («в клюве хвост, исчезая, оставлю» — это про того, кто смерти пока избежал; он же «незаметно стал скелет», которому «смешно и больно»). Это внутреннее противоречие и парадоксально точно найденные слова для описания собственного положения. 

Теперь о пропастях и о том, что это вообще такое. Они здесь на каждом шагу, буквально в каждом стихотворении. Потому что герой Переверзина не может их не видеть. Они вписаны не только в быт, но и в пейзаж:

за отвесными скалами безнадёжно
обрывался береговой изгиб

или: 

и за оградой у провала 
качался осиянный шар

или еще: 

вдоль тропы тянулась сигнальная лента,
над обрывом качалась тополиная взвесь

и далее:

за реки неестественным поворотом 
Все кончается
…
где деревья свисают черно и плотно, 
собирая сумерки по частям,
и светящийся череп поочередно 
примеряют к острым своим костям. 

Иногда они завуалированы: «выведу по балкам» – это тоже над пропастью. Как и «минус двадцать первые этажи». Читателю можно начать выискивать в тексте, как бы становясь тоже «ловцом». Это и небытие, на котором строится и растет иллюзия бытия, и просто символ смерти, провала туда, где ничего нет. Пропасти полны трансцендентального сквозняка, прямо по Адамовичу. 

Поэтому в книге так много ветра: хвойного, метельного, непроглядного. Ветер и движение в противовес статике уюта — обнажают ощущение временности всей картины мира. 

От холода губительных перемен лирический субъект и «притворяет» то одну, то другую дверь. Но — ты их в дверь, они в окно, прямо по пословице. А если приглядеться, «притронуться» к вещам, материя тут же истлевает, приходит в негодность. Покрывало обыденности трещит по швам. Так, например, в любовном, в общем-то, стихотворении, где герои встречаются три раза, и каждая «прогулка» знаково приближает расставание:

Во второй над лесом пожар
погасил, пролетая, ворон.
И в автобусе свет дрожал,
когда возвращались в город.

В третий на близкий вокзал
провожала из дома.
Я за хлястик тебя держал,
видя, что невесома.

Пропасть и есть обиталище этой книги. И больших усилий стоит не разглядеть её, а стараться не замечать. Предметы быта как бы становятся заплатами на пропасти, на пустом сумраке, и чем больше предметов материального мира поместить в речь — тем, возможно, меньше холода просочится в комнату. 

Герой Переверзина честно признается — не борец, не заговорщик. Договориться с расширяющейся бездной не получится, бороться тоже. Но факт ее постоянного ощущения никуда не денешь. И смелость здесь в том, чтобы продолжать обо всем этом говорить, а главное — несмотря на будничность смерти, не утратить способность оплакивать чей-то уход, не замкнуться в сомнамбулическом отупении. Как медсестра, которая катит тележку в морг и думает о том, «что надеть на старый Новый год». 

Чем привлекателен этот притворщик? Тем, что начисто лишен экзистенциального эгоизма. Он боится, что пропасть съест мир вокруг — детство, любимых людей, книги и даже тех, что еще не перешли в текст. Это страх свидетеля, который оставляет послания:

Ничего, прошу, не бойся,
Темные круги изведав. 

А еще тем, что речь его — это почти всегда речь человека, кожей ощущающего близкую беду, а оттого наконец отбросившего условности. Неожиданно здесь вспоминается строчка из песни Татьяны Булановой: «скажи мне правду атаман, я одного тебя люблю, скажи скорей, а то убьют…» (автор текста Сергей Патрушев). Перед лицом бездны ты можешь быть наконец-то откровенен:  

Я скажу сейчас, что тогда не смел:
всё моё — твоё до последней строчки,
до слепого блеска смертоносных стрел. 

Кстати, книга даже открывается с маленькой пропасти: с метафизической развилки выбора имени: «Пашей или Сашей назовём», — говорит мать в воображаемом разговоре с отцом. Лирический субъект подсматривает, ещё до своего рождения, «как всё будет». Но настоящая пропасть обнаруживает себя во временном движении:  восприятие субъекта почти всегда разорвано на прошлое и настоящее, на «резиновую тьму» за окном электрички и бесконечный снегопад в той стране детства, которой уже не существует. 

Деления на разделы в книге нет. Первое стихотворение просто кажется менее «мрачным» на фоне остальных (второе заканчивается фразой «ты вспомнишь вдруг, что будешь тоже / по ветру хвойному развеян»). Заражение этой оптикой начинается не постепенно, а сразу же. Речь, облаченная почти всегда в простые силлабо-тонические размеры, в этом случае выполняет функцию кислородной маски: за счет привычности и устойчивости она становится мостиком между Явью и Навью. Если бы в книге преобладали верлибры, вероятно, этой дыхательной трубки у читателя не осталось бы. 

Елена Погорелая в своей статье для «Вопросов литературы» замечает важную особенность переверзинского метода: «пресловутое "приращение смысла" в стихах Переверзина часто осуществляется за счет стыка и взаимодействия слова вещественного, конкретного, бытового и "темного", метафорического» . Действительно, у него «углеводороды и пластмассы» соседствуют с «западней», «QR-код» — с вечностью, «Перекресток» и «длинные дома» — с тем, что за гранью.

Этот прием — не литературное щегольство. Автор нащупывает, кажется, единственно возможный в наше время способ говорить о главном: через малое, через осязаемое, через то, что еще не утратило своей вещественной достоверности. В мире, где «Россией правит пустота», единственной опорой становится не идеология и не жест, а тихая, почти интимная фиксация деталей.

И в этом, наверное, главный урок «Ежедневной пропасти»: поэзия может быть защитой тогда, когда становится способна зафиксировать словесно то, что через секунду исчезнет навсегда. 

Как точно сформулировала Ольга Балла в рецензии для «Знамени», «Переверзин, тихий и сдержанный (это значит, есть что сдерживать), такие рамки тщательно, нарочито-неторопливо выстраивает» .  И эти рамки — не тюрьма, а, напротив, единственное, что удерживает нас от падения. 

В этом, наверное, и заключается результат действий того, кто без конца прикрывает сквозящую форточку: не прогнать сквозняк из мира, но удержать в поле зрения ровно настолько, чтобы он перестал быть ужасом и стал условием.