Светлана Кекова. 10 лучших стихотворений русской поэзии

Поэт и филолог Светлана Кекова отобрала для Prosodia главные стихи из корпуса русской поэзии. На первый план при формировании этой десятки вышла поэзия в ее религиозной роли. Этой публикацией мы продолжаем проект «Неслучайный читатель», посвященный субъективному восприятию русской поэзии читателями, которым сложно отказать во вкусе.

Кекова Светлана

фотография Светлана Кекова | Просодия

Справка об авторе



Светлана Васильевна Кекова — поэт, филолог. Родилась в Сахалинской области в семье военнослужащего. Жила в Тамбове, получила филологическое образование в Саратове. Защитила две диссертации – о поэзии Н.Заболоцкого и А.Тарковского. Работает в Саратовской государственной консерватории им. Л.В.Собинова на кафедре гуманитарных дисциплин, доктор филологических наук. Публиковаться начинала в самиздате. Автор семнадцати поэтических сборников. Стихи переведены на ряд европейских языков. Лауреат многих литературных премий, в том числе Новой Пушкинской премии (2014 год). Живет в Саратове.




Совершенно естественно, что и поэт, и человек, любящий поэзию, пытается ответить на вопрос: а что же такое настоящая поэзия? Что есть предмет поэзии (и искусства в целом)? Каковы критерии, которые позволяют отличить настоящую поэзию от версификации? Ответы на этот вопрос могут быть разными. Великие умы и сердца размышляли над ним. Мне хочется отослать читателя к некоторым мыслям, высказанным в разное время и поэтами, и филологами, и философами. В своё время эти мысли были для меня открытием и радостью, и этими открытиями всегда хотелось поделиться. Вот, например, великий французский поэт и драматург Поль Клодель в своём предисловии к «Божественной комедии» Данте пишет: «Предмет поэзии – обступающая нас священная реальность, данная нам раз и навсегда. К этой вселенной, состоящей из вещей видимых, вера присоединяет мир невидимый… Эта вселенная – творение Божье, дающее неисчерпаемый материал для повествования всем – от величайшего поэта до малой пичуги». Если вспомнить не столь уж и отдалённое прошлое, когда в России насаждался самый грубый атеизм и материализм, то понимаешь, что подобные мысли были не просто не в чести, но вызывали бурную реакцию «властей от литературы», да и просто властей. В результате история русской поэзии и литературы в целом была страшно искажена… А ведь русская поэзия всегда отличалась особым свойством. Александр Шмеман в одной из радиобесед о русской литературе говорил: «Подспудная религиозность русской литературы является ее объединяющим принципом и началом. Историки литературы и литературоведы без конца спорят друг с другом, распределяют писателей, поэтов по категориям, изучают различные школы, влияние одних писателей на других и так далее, и все это, должно быть, очень полезно, очень нужно, но если, помимо всех этих классификаций, существует еще и русская литература как целое, как некий мир, в который можно войти, в котором можно жить, у которого свой неповторимый и единственный воздух, то это потому, что всю ее, эту литературу, связывает воедино вот эта подспудная тема: “О Боге великом он пел, и хвала его непритворна была”». О том же свойстве русской поэзии свидетельствуют и замечательные русский философы Семён Франк и Иван Ильин.

Франк, пристально вглядывавшийся в сущностные основы русской литературы, писал: «Трудно назвать другой такой народ, как русский, вся литература которого ещё в ХIХ веке была бы посвящена религиозным проблемам. Все великие русские поэты всегда были, как известно, и религиозными мыслителями или занимались богоискательством».
Ильин отмечал, что «искусство в России родилось как действие молитвенное; это был акт церковный, духовный; творчество из главного; не забава, а ответственное делание; мудрое пение или сама поющая мудрость».

Владимир Вейдле, блестящий филолог и культуролог, в книге «Умирание искусства», показывает нам, что логика искусства есть логика религии.
Именно этим и обусловлен мой выбор десяти (а хотелось бы больше!) лучших стихотворений русской поэзии.
0из 0

1. А.С. Пушкин, «Пророк»: поэзия как призвание свыше

Пророк


Духовной жаждою томим,
В пустыне мрачной я влачился,
И шестикрылый серафим
На перепутье мне явился;
Перстами легкими как сон
Моих зениц коснулся он:
Отверзлись вещие зеницы,
Как у испуганной орлицы.
Моих ушей коснулся он,
И их наполнил шум и звон:
И внял я неба содроганье,
И горний ангелов полет,
И гад морских подводный ход,
И дольней лозы прозябанье.
И он к устам моим приник,
И вырвал грешный мой язык,
И празднословный и лукавый,
И жало мудрыя змеи
В уста замершие мои
Вложил десницею кровавой.
И он мне грудь рассек мечом,
И сердце трепетное вынул,
И угль, пылающий огнем,
Во грудь отверстую водвинул.
Как труп в пустыне я лежал,
И Бога глас ко мне воззвал:
«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,
Исполнись волею моей,
И, обходя моря и земли,
Глаголом жги сердца людей».


Стихотворение «Пророк», безусловно, - одно из главных стихотворений в русской поэзии; оно даёт такую высокую планку в понимании сути поэзии и призвания поэта, что дальнейшее развитие русской литературы не могло не учитывать этой высоты, и её основной поток стремился быть в том русле, которое проложено «Пророком». Преображение слабого, смертного человека в пророка, исполненного волей Божией, дано с такой убедительностью и силой, что воспринимается оно как чудо. Чудом является и весь строй стихотворения, его библейская образность, словесная и интонационная наполненность библейскими смыслами. Совсем не случайно поэтому мнение о том, что «Пророк» - вершина не только русской религиозной лирики, но лирики мировой. А если углубляться в проблему источников образности «Пророка» - например, прочитать шестую главу Книги пророка Исайи, то многое откроется читателю этого стихотворения.

2. М.Ю.Лермонтов, «Три пальмы»: притча о губительности своеволия

Три пальмы

(Восточное сказание)


В песчаных степях аравийской земли
Три гордые пальмы высоко росли.
Родник между ними из почвы бесплодной,
Журча, пробивался волною холодной,
Хранимый, под сенью зеленых листов,
От знойных лучей и летучих песков.

И многие годы неслышно прошли;
Но странник усталый из чуждой земли
Пылающей грудью ко влаге студеной
Еще не склонялся под кущей зеленой,
И стали уж сохнуть от знойных лучей
Роскошные листья и звучный ручей.

И стали три пальмы на бога роптать:
"На то ль мы родились, чтоб здесь увядать?
Без пользы в пустыне росли и цвели мы,
Колеблемы вихрем и зноем палимы,
Ничей благосклонный не радуя взор?..
Не прав твой, о небо, святой приговор!"

И только замолкли - в дали голубой
Столбом уж крутился песок золотой,
Звонком раздавались нестройные звуки,
Пестрели коврами покрытые вьюки,
И шел, колыхаясь, как в море челнок,
Верблюд за верблюдом, взрывая песок.

Мотаясь, висели меж твердых горбов
Узорные полы походных шатров;
Их смуглые ручки порой подымали,
И черные очи оттуда сверкали...
И, стан худощавый к луке наклоня,
Араб горячил вороного коня.

И конь на дыбы подымался порой,
И прыгал, как барс, пораженный стрелой;
И белой одежды красивые складки
По плечам фариса вились в беспорядке;
И с криком и свистом несясь по песку,
Бросал и ловил он копье на скаку.

Вот к пальмам подходит, шумя, караван:
В тени их веселый раскинулся стан.
Кувшины звуча налилися водою,
И, гордо кивая махровой главою,
Приветствуют пальмы нежданных гостей,
И щедро их поит студеный ручей.

Но только что сумрак на землю упал,
По корням упругим топор застучал,
И пали без жизни питомцы столетий!
Одежду их сорвали малые дети,
Изрублены были тела их потом,
И медленно жгли до утра их огнем.

Когда же на запад умчался туман,
Урочный свой путь совершал караван;
И следом печальный на почве бесплодной
Виднелся лишь пепел седой и холодный;
И солнце остатки сухие дожгло,
А ветром их в степи потом разнесло.

И ныне все дико и пусто кругом -
Не шепчутся листья с гремучим ключом:
Напрасно пророка о тени он просит -
Его лишь песок раскаленный заносит
Да коршун хохлатый, степной нелюдим,
Добычу терзает и щиплет над ним.


Это стихотворение Лермонтова при всей своей визуально выраженной сюжетности, изобразительной силе, пластической красоте и красоте слога, конечно, имеет особую природу. Это стихотворение-явление; как будто бы отдёрнута некая завеса – и нам явлен особый мир; мы видим и пальмы, и родник, и жгучий песок, и бредущий караван; перед нами разворачивается грандиозная мистерия, и, когда она завершается, мы понимаем, что перед нами не картина, а притча. Это притча о губительности своеволия. Удивительно, как быстро исполняется желание пальм, ропщущих на свой жребий…

3. Ф.М. Тютчев, «О вещая душа моя!..»: преодоление хаоса смирением

***

О вещая душа моя!
О, сердце, полное тревоги,
О, как ты бьешься на пороге
Как бы двойного бытия!..

Так, ты — жилица двух миров,
Твой день — болезненный и страстный,
Твой сон — пророчески-неясный,
Как откровение духов...

Пускай страдальческую грудь
Волнуют страсти роковые —
Душа готова, как Мария,
К ногам Христа навек прильнуть.


Сам строй мысли Тютчева в этом стихотворении даёт нам возможность понять, как одна из основных тем его поэзии – тема хаоса природной души и души человеческой решается в самой сердцевине общего миросозерцания поэта. Хаос, тёмный корень бытия может быть побеждён только так, как об этом повествуют последние две строки стихотворения. Но не только строй поэтической мысли, но и образный строй, прозрачный и одухотворённый, делают это стихотворение точкой опоры для современной поэзии.

4. А.К.Толстой, «Меня, во мраке и пыли…»: любовь как божественное начало бытия

***

Меня, во мраке и пыли
Досель влачившего оковы,
Любовью крылья вознесли
В отчизну пламени и слова.

И просветлел мой темный взор,
И стал мне видим мир незримый,
И слышит ухо с этих пор,
Что для других неуловимо.

И с горней выси я сошел,
Проникнут весь ее лучами
И на волнующийся дол
Взираю новыми очами.

И вещим сердцем понял я,
Что все, рожденное от Слова,
Лучи любви кругом лия,
К Нему вернуться жаждет снова.

И жизни каждая струя,
Любви покорная закону,
Стремится силой бытия
Неудержимо к Божью лону.

И всюду звук, и всюду свет,
И всем мирам одно начало;
И ничего в природе нет,
Что бы любовью не дышало.



Алексей Константинович Толстой продолжает здесь линию пушкинского «Пророка», но смысловые акценты – другие. Толстой чувствует всем сердцем, что основа мира – любовь, что закон любви определяет жизнь и человека, и природы. «Новое зрение», «новый слух» (вспомним, что пророк Пушкина тоже обретает новые органы чувств – и перед ним раскрывается тайная жизнь вселенной), обретённые в горней выси, позволяют увидеть и новый закон жизни; он распознаётся вещим сердцем поэта – и передаётся, как драгоценный дар, читателю.

5. А.А. Блок, «К Музе»: благодать и «злодать» (С.Н.Булгаков) творчества

К Музе


Есть в напевах твоих сокровенных
Роковая о гибели весть.
Есть проклятье заветов священных,
Поругание счастия есть.

И такая влекущая сила,
Что готов я твердить за молвой,
Будто ангелов ты низводила,
Соблазняя своей красотой…

И когда ты смеешься над верой,
Над тобой загорается вдруг
Тот неяркий, пурпурово-серый
И когда-то мной виденный круг.

Зла, добра ли? — Ты вся — не отсюда.
Мудрено про тебя говорят:
Для иных ты — и Муза, и чудо.
Для меня ты — мученье и ад.

Я не знаю, зачем на рассвете,
В час, когда уже не было сил,
Не погиб я, но лик твой заметил
И твоих утешений просил?

Я хотел, чтоб мы были врагами,
Так за что ж подарила мне ты
Луг с цветами и твердь со звездами —
Всё проклятье своей красоты?

И коварнее северной ночи,
И хмельней золотого аи,
И любови цыганской короче
Были страшные ласки твои…

И была роковая отрада
В попираньи заветных святынь,
И безумная сердцу услада —
Эта горькая страсть, как полынь!


«К Музе» - одно из прекрасных, но соблазнительно-страшных стихотворений Блока. Философ и писатель Фёдор Степун, вспоминая об атмосфере Серебряного века, пишет об отраве «блоковщиной», мистико-эротическим манифестом которой была «Незнакомка». Магическая сила медленно-певучих строк так захватывала души, что, по мысли Степуна, даже самые чуткие читатели не замечали кощунственного слияния тоски по Прекрасной даме с «наркотически-кабацкой эротикой». Такое же кощунственное слияние мы находим и в стихотворении «К Музе», образ которой видится как бы в тумане и с теми же мистико-эротическими коннотациями, что и образ Незнакомки. Но в этом стихотворении есть строки, которые страшат фактом какого-то демонического прозрения в суть того, что традиционно звалось вдохновением. «Пурпурово-серый круг» над головой Музы – это ведь отсылка к образам демонов на иконах Страшного Суда; они изображаются с нимбами пурпурно-серого цвета. Блок, предельно честный человек по отношению и к себе, и к читателю, открывает какую-то страшную тайну своей души.

6. Б.Л. Пастернак, «В больнице»: этос благодарения

В больнице


Стояли как перед витриной,
Почти запрудив тротуар.
Носилки втолкнули в машину.
В кабину вскочил санитар.

И скорая помощь, минуя
Панели, подъезды, зевак,
Сумятицу улиц ночную,
Нырнула огнями во мрак.

Милиция, улицы, лица
Мелькали в свету фонаря.
Покачивалась фельдшерица
Со склянкою нашатыря.

Шел дождь, и в приемном покое
Уныло шумел водосток,
Меж тем как строка за строкою
Марали опросный листок.

Его положили у входа.
Все в корпусе было полно.
Разило парами иода,
И с улицы дуло в окно.

Окно обнимало квадратом
Часть сада и неба клочок.
К палатам, полам и халатам
Присматривался новичок.

Как вдруг из расспросов сиделки,
Покачивавшей головой,
Он понял, что из переделки
Едва ли он выйдет живой.

Тогда он взглянул благодарно
В окно, за которым стена
Была точно искрой пожарной
Из города озарена.

Там в зареве рдела застава,
И, в отсвете города, клен
Отвешивал веткой корявой
Больному прощальный поклон.

«О Господи, как совершенны
Дела твои,— думал больной,—
Постели, и люди, и стены,
Ночь смерти и город ночной.

Я принял снотворного дозу
И плачу, платок теребя.
О Боже, волнения слезы
Мешают мне видеть Тебя.

Мне сладко при свете неярком,
Чуть падающем на кровать,
Себя и свой жребий подарком
Бесценным твоим сознавать.

Кончаясь в больничной постели,
Я чувствую рук Твоих жар.
Ты держишь меня, как изделье,
И прячешь, как перстень, в футляр».


Очень актуальное стихотворение для нашего времени… Я всегда удивлялась потрясающей высоте восприятия жизни и близкой смерти, которая явлена в этом стихотворении Пастернака. Стихотворение, безусловно, автобиографично; больничные реалии были хорошо знакомы Пастернаку, который в 1952 году перенёс тяжёлый инфаркт. Документально точное описание того, что происходит с больным, которого везут на «скорой», привозят в больницу, опрашивают, кладут на кровать и так далее, вполне совпадает с нашим опытом и восприятием; но вот то чувство, которое испытывает герой стихотворения перед близким уходом - чувство славословия и благодарности – это удел высоких душ. Мне хотелось бы присоединиться в оценке этого стихотворения к Сергею Фуделю, литературоведу, исследователю творчества Достоевского, христианскому мыслителю, исповеднику ХХ века. Фудель в книге «У стен Церкви» писал: «У Пастернака есть стихотворение “В больнице”, которое надо было бы знать всем живущим в пустыне жизни». И далее Фудель цитирует ту часть стихотворения, которая представляет собой диалог больного с Богом. Фудель пишет: «Для меня это звучит так же, как слова умирающего Златоуста: “Слава Богу за всё”».

7. Н.А. Заболоцкий, «В этой роще берёзовой…»: таинство жизни и смерти

***

В этой роще березовой,
Вдалеке от страданий и бед,
Где колеблется розовый
Немигающий утренний свет,
Где прозрачной лавиною
Льются листья с высоких ветвей,—
Спой мне, иволга, песню пустынную,
Песню жизни моей.

Пролетев над поляною
И людей увидав с высоты,
Избрала деревянную
Неприметную дудочку ты,
Чтобы в свежести утренней,
Посетив человечье жилье,
Целомудренно бедной заутреней
Встретить утро мое.

Но ведь в жизни солдаты мы,
И уже на пределах ума
Содрогаются атомы,
Белым вихрем взметая дома.
Как безумные мельницы,
Машут войны крылами вокруг.
Где ж ты, иволга, леса отшельница?
Что ты смолкла, мой друг?

Окруженная взрывами,
Над рекой, где чернеет камыш,
Ты летишь над обрывами,
Над руинами смерти летишь.
Молчаливая странница,
Ты меня провожаешь на бой,
И смертельное облако тянется
Над твоей головой.

За великими реками
Встанет солнце, и в утренней мгле
С опаленными веками
Припаду я, убитый, к земле.
Крикнув бешеным вороном,
Весь дрожа, замолчит пулемет.
И тогда в моем сердце разорванном
Голос твой запоет.

И над рощей березовой,
Над березовой рощей моей,
Где лавиною розовой
Льются листья с высоких ветвей,
Где под каплей божественной
Холодеет кусочек цветка,—
Встанет утро победы торжественной
На века.



Для меня Заболоцкий не просто классик русской поэзии двадцатого века, это одна из её вершин: в своей лирике он постиг тайну пушкинского слова. Стихотворение «В этой роще берёзовой» поражает какой-то неотмирной красотой поэтического слова. Раскрыть тайну этого стихотворения, как и в целом раскрыть тайну поэзии, невозможно, можно лишь бережно к ней прикоснуться. Перед нами не просто пейзажная зарисовка (сын поэта, Никита Заболоцкий, в книге вспоминает о реальной берёзовой роще, которой поэт любовался в Переделкино), но проникновение в таинство жизни и смерти человека и мира. Светоносность образов стихотворения удивительна. По мысли философа Владимира Соловьёва, одной из задач искусства является одухотворение природной красоты. Именно это и происходит с образом берёзовой рощи, пронизанной утренним светом. Прозрачная лавина листьев превращается в «лавину розовую», а смерть побеждается воскресением. Удивителен образ «безумных мельниц» войн. Ещё более удивительным показалось мне совпадение этого образа с образом «мельницы смерти», который развивает сербский богослов и философ Иустин Попович, причисленный к лику святых. В его книге «Агония гуманизма» есть главка «Прогресс в мельнице смерти». Св. Иустин пишет: «Если человек без предрассудков заглянет в историю этого удивительного мира, то должен будет признать, что этот мир – огромная водяная мельница смерти, которая беспрестанно перемалывает необозримые потоки людей». Вот такое мирочувствие очень близко Заболоцкому, и он постоянно ищет ответ на вопрос: что может победить эту мельницу смерти? В разные периоды своей жизни Заболоцкий по-разному отвечал на этот вопрос – достаточно прочитать стихотворения из сборника «Столбцы», гениальные «Метаморфозы» и «Завещание». Но в стихотворении «В этой роще берёзовой» – новый ответ, ответ, который зиждется уже не на философии смерти, а на философии воскресения.

8. С.И. Липкин, «Имена»: слово как благословение и как проклятие

Имена



Жестокого неба достигли сады,
И звезды горели в листве, как плоды.

Баюкая Еву, дивился Адам
Земным, незнакомым, невзрачным садам.

Когда же на небе плоды отцвели
И Ева увидела утро земли,

Узнал он, что заспаны щеки ее,
Что морщится лоб невысокий ее,

Улыбка вины умягчила уста,
Коса золотая не очень густа,

Не так уже круглая шея нежна,
И мужу милей показалась жена.

А мальчики тоже проснулись в тени.
Родительский рост перегнали они.

Проснулись, умылись водой ключевой,
Той горней и дольней водой кочевой,

Смеясь, восхищались, что влага свежа,
Умчались, друг друга за плечи держа.

Адам растянулся в душистой траве.
Творилась работа в его голове.

А Ева у ивы над быстрым ключом
Стояла, мечтала бог знает о чем.

Работа была для Адама трудна:
Явленьям и тварям давал имена.

Сквозь темные листья просеялся день.
Подумал Адам и сказал: - Это тень.

Услышал он леса воинственный гнев.
Подумал Адам и сказал: - Это лев.

Не глядя, глядела жена в небосклон.
Подумал Адам и сказал: - Это сон.

Стал звучным и трепетным голос ветвей.
Подумал Адам и сказал: - Соловей.

Незримой стопой придавилась вода, -
И ветер был назван впервые тогда.

А братьев дорога все дальше вела.
Вот место, где буря недавно была.

Расколотый камень пред ними возник,
Под камнем томился безгласный тростник.

Но скважину Авель продул в тростнике,
И тот на печальном запел языке,

А Каин из камня топор смастерил,
О камень его лезвие заострил.

Мы братьев покинем, к Адаму пойдем.
Он занят все тем же тяжелым трудом.

- Зачем это нужно, - вздыхает жена, -
Явленьям и тварям давать имена?

Мне страшно, когда именуют предмет! -
Адам ничего не промолвил в ответ:

Он важно за солнечным шаром следил.
А шар за вершины дерев заходил,

Краснея, как кровь, пламенея, как жар,
Как будто вобрал в себя солнечный шар

Все красное мира, всю ярость земли, -
И скрылся. И медленно зрея вдали,

Всеобщая ночь приближалась к садам.
«Вот смерть», - не сказал, а подумал Адам.

И только подумал, едва произнес,
Над Авелем Каин топор свой занес.



В стихотворении Семёна Липкина военной поры «Беседа» поэт среди вопросов, которые являются и исповедью, задаёт и такой: «Я словами играл и творил я слова, / И не в том ли повинна моя голова?». Осознание, что слово может быть сильнее, важнее, выше дела, а, следовательно, и страшнее, и греховнее, требует предельной ответственности от поэта. В стихотворении «Имена», написанном во время войны, в 1943 году, Семён Липкин разворачивает перед читателем философско-поэтическую притчу на основе библейского сказания из Книги Бытия о том, как Адам нарекал имена всем тварям. И в этом стихотворении говорится о страшной ответственности Адама-поэта за слова и мысли. Липкин гениально просто показывает, что смерть не является творением Бога. «Работа» Адама в стихотворении происходит уже после грехопадения, но смерти ещё нет. Смерть – это «творение» человека, так как она - следствие грехопадения, а грехопадение - следствие человеческого своеволия. В стихотворении Адам через метафору «ночь – смерть», ставшую возможной именно после грехопадения, делает смерть реальной. Таким образом, зло, царящее в мире: смерть, убийство, страдание – дело рук (мыслей, слов) самого человека.

9. А.А. Тарковский, «Первые свидания»: священное таинство любви

Первые свидания



Свиданий наших каждое мгновенье
Мы праздновали, как богоявленье,
Одни на целом свете. Ты была
Смелей и легче птичьего крыла,
По лестнице, как головокруженье,
Через ступень сбегала и вела
Сквозь влажную сирень в свои владенья
С той стороны зеркального стекла.

Когда настала ночь, была мне милость
Дарована, алтарные врата
Отворены, и в темноте светилась
И медленно клонилась нагота,
И, просыпаясь: «Будь благословенна!» -
Я говорил и знал, что дерзновенно
Мое благословенье: ты спала,
И тронуть веки синевой вселенной
К тебе сирень тянулась со стола,
И синевою тронутые веки
Спокойны были, и рука тепла.

А в хрустале пульсировали реки,
Дымились горы, брезжили моря,
И ты держала сферу на ладони
Хрустальную, и ты спала на троне,
И - боже правый! - ты была моя.
Ты пробудилась и преобразила
Вседневный человеческий словарь,
И речь по горло полнозвучной силой
Наполнилась, и слово ты раскрыло
Свой новый смысл и означало: царь.

На свете все преобразилось, даже
Простые вещи - таз, кувшин,- когда
Стояла между нами, как на страже,
Слоистая и твердая вода.

Нас повело неведомо куда.
Пред нами расступались, как миражи,
Построенные чудом города,
Сама ложилась мята нам под ноги,
И птицам с нами было по дороге,
И рыбы подымались по реке,
И небо развернулось пред глазами...

Когда судьба по следу шла за нами,
Как сумасшедший с бритвою в руке.


«Первые свидания» - безусловный шедевр любовной лирики двадцатого века. Мы воочию видим священное таинство любви, и происходит оно в священном, преображённом пространстве, где даже простые, знакомые всем вещи становятся носителями тайны любви. Пространство в этом стихотворении живёт по особым законам: сначала небо как бы нисходит на землю, и в этом единении земного и небесного начал бытия происходит преображение не только мира, но и слова, потом земля восходит к небу. Но этот путь трагичен – и последние строки стихотворения подобны удару…  Есть в этом стихотворении строки, которые афористически определяют одну из тайн и задач поэзии: «Ты пробудилась и преобразила / Вседневный человеческий словарь». Действительно, «вседневный человеческий словарь» преображается и в любви, и в поэзии, потому что поэзия – это тоже воплощённая любовь.

10. И.А. Бродский, «Сретенье»: образ «новой смерти»

Сретенье

               Анне Ахматовой


Когда она в церковь впервые внесла
дитя, находились внутри из числа
людей, находившихся там постоянно,
  Святой Симеон и пророчица Анна.

И старец воспринял младенца из рук
Марии; и три человека вокруг
младенца стояли, как зыбкая рама,
  в то утро, затеряны в сумраке храма.

Тот храм обступал их, как замерший лес.
От взглядов людей и от взора небес
вершины скрывали, сумев распластаться,
  в то утро Марию, пророчицу, старца.

И только на темя случайным лучом
свет падал младенцу; но он ни о чем
не ведал еще и посапывал сонно,
  покоясь на крепких руках Симеона.

А было поведано старцу сему
о том, что увидит он смертную тьму
не прежде, чем Сына увидит Господня.
  Свершилось. И старец промолвил: «Сегодня,

реченное некогда слово храня,
Ты с миром, Господь, отпускаешь меня,
затем что глаза мои видели это
  Дитя: он - твое продолженье и света

источник для идолов чтящих племен,
и слава Израиля в нем». - Симеон
умолкнул. Их всех тишина обступила.
  Лишь эхо тех слов, задевая стропила,

кружилось какое-то время спустя
над их головами, слегка шелестя
под сводами храма, как некая птица,
  что в силах взлететь, но не в силах спуститься.

И странно им было. Была тишина
не менее странной, чем речь. Смущена,
Мария молчала. «Слова-то какие...»
  И старец сказал, повернувшись к Марии:

«В лежащем сейчас на раменах твоих
паденье одних, возвышенье других,
предмет пререканий и повод к раздорам.
  И тем же оружьем, Мария, которым

терзаема плоть его будет, твоя
душа будет ранена. Рана сия
даст видеть тебе, что сокрыто глубоко
  в сердцах человеков, как некое око».

Он кончил и двинулся к выходу. Вслед
Мария, сутулясь, и тяжестью лет
согбенная Анна безмолвно глядели.
  Он шел, уменьшаясь в значенье и в теле

для двух этих женщин под сенью колонн.
Почти подгоняем их взглядами, он
шагал по застывшему храму пустому
  к белевшему смутно дверному проему.

И поступь была стариковски тверда.
Лишь голос пророчицы сзади когда
раздался, он шаг придержал свой немного:
  но там не его окликали, а Бога

пророчица славить уже начала.
И дверь приближалась. Одежд и чела
уж ветер коснулся, и в уши упрямо
  врывался шум жизни за стенами храма.

Он шел умирать. И не в уличный гул
он, дверь отворивши руками, шагнул,
но в глухонемые владения смерти.
  Он шел по пространству, лишенному тверди,

он слышал, что время утратило звук.
И образ Младенца с сияньем вокруг
пушистого темени смертной тропою
  душа Симеона несла пред собою

как некий светильник, в ту черную тьму,
в которой дотоле еще никому
дорогу себе озарять не случалось.
  Светильник светил, и тропа расширялась.


Все мы знаем, что стихотворение «Сретение», написанное Иосифом Бродским в 1972 году, посвящено стихотворение памяти Анны Ахматовой – ведь именно она прививала вкус к «религиозному» кругу поэтов, которых теперь принято называть «ахматовскими сиротами». Бродский прививает «вкус к религиозному» своим читателям; большая часть стихотворения – поэтическое переложение евангельского события, о котором повествует апостол Лука. И всё же смысловой центр стихотворения, как мне представляется, связан с образом «новой смерти», которой умирает старец Симеон; он несет благую весть об уже начавшемся спасении мира. Симеон уходит вдаль; согласно законам прямой перспективы (а образы храма, как показали исследователи творчества Бродского, связаны с визуальными образами картины Рембрандта «Сретение»), тропа должна сужаться, чтобы в итоге превратиться в точку. Но здесь иной образ пути: чем дальше - тем тропа шире. Пространство, в которое вступает И. Бродский вместе с Симеоном, организовано по законам обратной (иконной) перспективы.

Читать по теме:

#Главная #Главные стихи #Главные фигуры #Русский поэтический канон
Константин Батюшков, поэт-эпикуреец: пять «легких» стихотворений с комментариями

В поэзии Константина Батюшкова совершается значимый для русской литературы переход от поэтики XVIII века к новому стилю и новому пониманию личности. Prosodia отобрала пять «легких» стихотворений поэта и подготовила комментарии к ним.

#Главная #Акмеизм #Главные фигуры #Русский поэтический канон
Георгий Иванов: камень акмеизма и музыка символизма

Серию материалов об акмеизме в лицах и текстах продолжает заметка о стихотворении Георгия Иванова «Из облака, из пены розоватой…», на примере которого видно, что поэты, «преодолевшие символизм», на деле с ним не порывали.