«То и это» – опыт интерпретации «тёмного» стихотворения Иннокентия Анненского

I. Постановка вопросов

Иннокентий Анненский далеко не первый из русских поэтов 20 века, кто приходит на ум, когда говорят «трудный поэт». Да и при чтении его стихов обычно не задумываешься об их сложности – берут гармонией, мелодичностью, – их как бы понимаешь интуитивно. Но когда возникает необходимость простыми словами объяснить то или иное место – нападает немота: в целом картинка складывается, а вот с деталями трудно. «То и Это» – как раз одно из достаточно известных и при этом тёмных стихотворений поэта, больше века с момента написания не имеющее цельной интерпретации.

Начинается оно на удивление просто, особенно если знать, что одними из центральных мотивов Анненского были мотивы ночи (как времени, когда лирический субъект находится близко к смерти) и болезни (пограничного состояния):

Ночь не тает. Ночь как камень.

Плача тает только лед,

И струит по телу пламень

Свой причудливый полет.

Герой стихотворения болен, у него жар, и лёд, очевидно, нужен для того, чтобы больному было легче. Но уже следующие два стиха вызывают закономерный вопрос:

Но лопочут, даром тая,

Ледышки́ на голове: …

Почему ледышки тают даром? Герой неизлечимо болен? Правда читатель не успевает задуматься над этими вопросами и над странным определением «лопочущих» ледышек, как его встречает ряд ещё больших странностей, вплетённых в и без того не самый прозрачный синтаксис:

Не запомнить им, считая,

Что подушек только две.

Т.е. ледышки всё никак, считая (подушки?), не запомнят, что их только две.

И что надо лечь в угарный,

В голубой туман костра,

Если тошен луч фонарный

На скользоте топора.

Это, на минуту, всё ещё относится к списку того, что ледышки не могут запомнить. Несмотря на это, здесь принято усматривать выражение «бреда» больного, которому мерещатся две казни, одна не лучше другой – или через отсечение головы, или через сожжение («Каменная тяжесть ночи, жар тела, беспамятство знаменуют безысходность существования между двумя казнями – ночью на плахе… или утром на костре» [[1]]). Известный лингвист и литературовед Михаил Панов говорит по этому поводу: «Представить надо фонарный луч, который дробится жидко и текуче на поверхности топора. Конечно, это воспроизведение больного бреда» [[2]]. А В.И. Хазан [[3]] предлагает для сравнения стих Константина Случевского «И солнце ярко на топор сияло» из стихотворения «После казни в Женеве». Похожим образом поступает и А.Е. Аникин, который, акцентируя внимание на лексеме «топор», показывает у Анненского ряд мест, где он является орудием казни [[4]]. Правда, везде остаётся в тени тот факт, что об огне и топоре нужно «не запомнить» ледышкам; да и вдобавок «лечь» в огонь – это образ не столько казни, сколько жертвы. Быть может, последняя строфа даст ответ?

Но отрадной до рассвета

Сердце дремой залито,

Все простит им… если это

Только Это, а не То.

Простит ледышкам? За что их можно прощать? А что такое «это»? Увы, вопросы только прибавляются, и остаётся либо признать невозможность понять стихотворение и ненужность этого, как М.В. Тростников: «Можно сказать, что приведенное стихотворение Анненского представляет собой единую нерасчлененную метафору, в которой единовременно соположены звук, смысл, ритм; более того, они как бы «перетекают» друг в друга» [[5]], а так как метафора не семантическая, то и нет смысла узнавать значение отдельных слов или словосочетаний; Либо можно сделать ещё легче – обобщить все вопросы и сделать шаг в сторону психоаналитики, как Саша Ирбе: «Костер, топор, луч, фонарь, огонь… — все переплетается в единый образ. Анненского, как и всех декадентов, интересуют хрупкие взаимодействия между сознанием и бессознательным, фантазией и явью» [[6]]. Но мы не пойдём этими простыми путями.

II. Опыт интерпретации

Но лопочут, даром тая,

Ледышки́ на голове:

Не запомнить им [ледышкам], считая,

Что подушек только две.

В одной удивительной статье Э.В. Кельметр и Н.А. Рогачевой как само разумеющееся берётся, что: «перед читателем развернуто вполне ясное внешнее описание… бесполезность действия обусловлена реалистически – подушек со льдом всего две» [[7]] – правда другим исследователям так думать не доводилось, поэтому можно поспорить: что же тогда «считают» ледышки? Если брать за точку отсчёта две подушки со льдом, то вся развёрнутая метафора рушится, счёт оказывается неуместен.

Поэтому пойдём от счёта, как от смыслообразующего образа. Для Анненского вообще характерно переворачивать метафору, меняя местами ожидаемые субъект и предикат. Например, у него могут быть не мысли, как мухи, чего следовало бы ожидать от «прямой» метафоры, когда абстрактное конкретизируется, а «мухи, как мысли», где конкретное уподобляется абстрактному, хотя говорится об абстрактном. Как видится, здесь мы имеем тот же принцип. Лёд не обладает возможностью счёта, но больной, с которого стекают капли, эту возможность имеет. И получается, что капли стекают со лба, и больной считает капли. Но метафора выворачивается, и теперь капли сами считают, но что? – Подушки, на которые падают. Только вот падают они так обильно, словно никак не запомнят, что подушек всего две и что счёт давно следовало бы прекратить.

И что надо лечь в угарный,

В голубой туман костра,

Если тошен луч фонарный

На скользоте топора.

Первые два стиха относительно можно объяснить внутренней логикой текста: больной для льда и есть тот самый костёр («И струит по телу пламень»), а голубой туман –это испарение. Но в случае с топором необходим реальный комментарий: «Здесь психика больного (счет подушек) слита воедино с воображением краткого жизнесознания льдинок, которым после топора (колют лед, во дворе под фонарем), надо таять на голове больного (“угарный, голубой туман костра”)» [[8]]. Топор, как инструмент не казни человека, а долбления льда, далеко не очевиден нам, как читателям 21 века, поэтому стоит прислушаться к этому замечанию 1914 года. Имея это ввиду и несколько облегчая синтаксис, пишем: «Всё никак ледышки не запомнят, что надо лечь на горячий лоб, если тошен луч фонарный на скользоте топора».

«Если» в этом контексте никак не может выступать как условие того, тошен или приятен льду луч на топоре. Единственный вариант, не противоречащий контексту – это принять тошноту от фонарного луча как часть акта по раскалыванию льда топором, и тогда синтаксис полностью упростится: «Всё никак ледышки не запомнят, что, если их раскалывают топором, то за этим нельзя не лечь на горячий лоб». И действительно, ледышки этого не могут запомнить, единственная их возможность – таять, и уже человек рассматривает это таяние либо как слёзы («Плача тает только лёд»), либо как счёт, либо как жертву («И что надо лечь в угарный, В голубой туман костра»).

Но отрадной до рассвета

Сердце дремой залито,

Все простит им…

Если продолжать искать минимально необходимые непротиворечивые ответы, то должно полагать, что простить ледышки можно за то, что они сделали подушки мокрыми, но тут же метонимически содержатся и все возможные остальные атрибуты болезни, за которые ледышки берут на себя вину. Резюмируем же их незавидную судьбу: сначала их раскалывают топором – «казнят» – потом кладут на горячий лоб – «в костёр», подразумевая, что они приносятся в жертву, но в жертву напрасную; и в конце они же обвиняются в чём-то, но их прощают… при одном условии:

если это

Только Это, а не То.

В издании 1910 года был не курсив, а разрядка, но и там два указательных местоимения особенно выделялись относительно остального текста. Очевидно, тут мы имеем некоторое средоточие смысловых линий стихотворения, и их вершину, точку особенной напряжённости.

Составитель «Цифрового архива И. Ф. Анненского» М.А. Выграненко в комментариях к стихотворению среди прочего указывает: «В стихотворении К. Д. Бальмонта “Грех” (книга “Злые чары”, 1906) есть слова “Лишь то, а не это”. В них вложен совсем другой смысл и в совсем другой тематике. Анненский его, конечно, читал. Может быть, ему запомнилась эта формула, и он решил её использовать в своём стихотворении» [[9]]. Эта гипотеза, разумеется, имеет место, но она ничего не даёт нам для понимания текста. В то время, как у того же Бальмонта есть и более близкая по контексту вариация этой формулы.

В переводах из Упанишад (древнеиндийских сакрально-философских текстов, служивших дополнением к Ведам) Бальмонт сохраняет один рефрен, переводя его как «Это-то есть То» [[10]]. Сам рефрен связан с одной из центральных идей древнеиндийской философии, что из ничего не возникает ничего, и что всё путём жертвы переходит из одного состояния в другое. Учитель говорит ученику «tat tvam asi» (то есть ты), подразумевая, что человек – это одновременно и Брахман, вселенский дух. Это же касается всего сущего: Это (как что-то в видимом) есть То (мир невидимый, но единственно реальный).

Разумеется, в отличие от Бальмонта, нельзя сказать, знал ли Анненский сколько-нибудь хорошо древнеиндийскую мысль, однако в статье «Бальмонт-лирик» [[11]] он упоминает Упанишады, которые герой статьи «имеет в себе». А если так, то Анненский как минимум имел представление о них, а вычленить формулу, повторяемую не меньше десятка раз, при хотя бы единственном прочтении перевода Бальмонта, ему бы не составило труда.

В этом контексте бесполезность таяния льда на огне (жертвенном) воспринимается как отказ лирического субъекта верить в то, что Это есть То. Отказ и надежда, что это не так. Иначе тот ужас, который он пережил, всё «это» этой ночи, было бы после его смерти такой же частью универсума, как и он, и его переживания бы обессмыслились. Для Анненского же важен опыт, важно переживание, его развитие, освобождение от него (посредством сладкой дрёмы). И парадоксальным образом поэт готов простить все кошмары этой ночи, если они были реальны, и он на самом деле обладает этим опытом, готов простить кошмары, если Это не То.

То и Это

Ночь не тает. Ночь как камень.

Плача тает только лед,

И струит по телу пламень

Свой причудливый полет.

Но лопочут, даром тая,

Ледышки на голове:

Не запомнить им, считая,

Что подушек только две.

И что надо лечь в угарный,

В голубой туман костра,

Если тошен луч фонарный

На скользоте топора.

Но отрадной до рассвета

Сердце дремой залито,

Все простит им... если это

Только Это, а не То. 

[1] Кельметр Э.В., Рогачева Н.А. Язык тела в поэзии Иннокентия Анненского // Культура и текст. 2013. №2. С. 143.

[2] Панов М.В. Иннокентий Анненский // Язык русской поэзии XVIII-XX веков: Курс лекций. М.: Издательский Дом ЯСК, 2017. С. 204-205.

[3] Хазан В. И.: "... Одна великолепная цитата" (О некоторых параллелях в творчестве О. Мандельштама и А. Ахматовой) // Филологические науки. 1993. № 1. С. 19-31.

[4] Аникин А.Е. Осенний романс // Иннокентий Анненский и его отражения: Материалы, Статьи. М.: Языки славянской культуры, 2011. С. 419.

[5] Тростников М.В. Метафора И. Анненского и А. Фета. // Функциональная семантика слова. Екатеринбург. 1993. С. 38.

[6] Ирбе А. Расцвет русского декаданса: пять поэтов настроения «fin de siècle» // Prosodia. 17.10.2022. https://prosodia.ru/catalog/shtudii/rastsvet-russkogo-dekadansa-pyat-poetov-nastroeniya-fin-de-si-cl...

[7] Кельметр Э.В., Рогачева Н.А. Язык тела в поэзии Иннокентия Анненского // Культура и текст. 2013. №2. С. 143.

[8] Гизетти А.А. Поэт мировой дисгармонии (Инн. Фед. Анненский) // Петроград: Литературный альманах. 1923. 1. С.47-71. (В основе доклад, прочитанный во Всероссийском литературном обществе 18 апреля 1914 г.)

[9] Выграненко М.А. Комментарий к стихотворению «То и Это» И. Анненского. http://annensky.lib.ru/lar/lar8.htm

[10] Бальмонт К.Д. Сказанье о Начикетасе пер. с санскрита // Гимны, песни и замыслы древних. СПб: Пантеон, 1908. С. 93–109.

[11] «В поэзии Бальмонта есть все, что хотите: и русское предание, и Бодлер, и китайское богословие, и фламандский пейзаж в роденбаховском освещении, и Рибейра, и Упанишады, и Агура-мазда, и шотландская сага, и народная психология, и Ницше, и ницшеанство» И. Ф. Анненский. Бальмонт-лирик // Иннокентий Ф.Анненский. М.: Наука, 1979.

О премии «Пристальное прочтение поэзии 2023»