Хулио Кортасар: я так далёк от тебя, как один глаз от другого

Если должен жить...

Если должен жить без тебя - пусть всё станет
нелепым и неприятным,
суп холодным, ботинки дырявыми, или пусть
на средине жизни
возникнет сухая ветка чахотки, пусть прокричат мне
имя искалеченное твоё, пусть пальцы мои
судорогой навеки сведёт, и ничего не принесёт
мне покоя.
Нет, это не научит меня любить тебя больше,
но, оказавшись за дверью счастья,
я осознаю, что это значит: ты - рядом.
Да, наверное, я осознаю это, но нет:
пусть притолоку дверную покроет иней,
пусть, стоящий в подъезде, я пойму,
что это значит: свет в столовой, белые скатерти,
хрусткий аромат белого хлеба.

Я так далёк от тебя,
как один глаз от другого,
но, может быть, эта разлука
рождает новое Зрение наше

Перевод В. Андреева

Чем это интересно

В России(а раньше – в СССР) Хулио Кортасар был известен прежде всего как прозаик. Однако, начинал он как поэт и критик: его дебютная книжка - «Явь» (сонеты в духе Маларме) вышла в 1938 году. Кортасар сомневался в себе: книга вышла под псевдонимом Хулио Денис и позднее не переиздавалась.

В 1941 году Кортасар опубликовал эссе об Артюре Рембо в журнале “Уэлья”.

В это время Кортасар будущий классик магического реализма работал школьным учителем в Боливаре, городке в провинции Буэнос-Айрес.

В 1951 году, получив стипендию от французского правительства, Кортасар уехал в Париж, подальше от нестабильной и несвободной Аргентины, где к власти пришел диктатор Перрон.

На родину писатель не вернулся, если не считать кратковременного визита в 1983 году.

Стихи Кортасар сочинял всю жизнь, но не публиковал. Посмертно была издана лирическая книга «Только сумерки» (1984), куда вошли стихи и поэмы, созданные от начала 1950-х до 1983 года.

В 1981 году (за три года до смерти) в интервью советским «Вопросам литературы» писатель говорил: «Моя поэзия не очень известна. Но пишу стихи с самого детства. Как рождается писатель? По-моему, каждый из нас повторяет в себе путь развития человечества, его историю. Произведения «детства человечества», первые философские труды, вся жизнь древних были поэзией. Некоторые дети пишут стихи, некоторые не пишут. Но каждый нормальный ребенок — поэт, и что бы он ни сказал — это поэзия.

Я пишу стихи и по сей день. Кроме всего прочего, они помогают моей прозе. Экономностью, насыщенностью, образностью — необходимыми составными поэзии. И вообще современная проза... гораздо ближе к поэзии, а поэзия в свою очередь ближе к прозе, чем хотя бы полвека назад. Нет точного разделения. Поэзия стала входить, врываться в повествование — это бесспорно. И особенно в латиноамериканской литературе — романах Гарсиа Маркеса, произведениях Карпентьера, Фуэнтеса… И обратный процесс — стихотворения и поэмы, которые с определённой точки зрения можно назвать кусками прозы. Но всё-таки они остаются поэзией.

Я начал писать почти так же рано, как и читать. А сколько мне было лет, когда я научился читать по детским кубикам, даже не помню. Мама рассказывала, как однажды вечером сидела в кресле с газетой, а я подкрался сзади и громко вслух прочитал заголовок. Она упала в обморок от неожиданности. В семь лет я уже писал много стихов и приходил в восторг от рифм. Лет двадцать назад я нашёл свою детскую тетрадочку. Поверьте, отдельные интонации, образы и даже рифмы в тех стихотворениях были изумительными. Особенно в сонетах о любви. Позже я уже не мог так писать, но это естественно».

Как и проза Кортасара его стихи парадоксальны.

Я так далёк от тебя,
как один глаз от другого,

В них часто присутствует что-нибудь «магическое», сказочное. Или хотя бы странное.

пусть пальцы мои
судорогой навеки сведёт

Согласимся, странное пожелание.

Магический реалист увлекся «фантастическим» еще в детстве. «Большинство моих юных одноклассников было лишено чувства фантастического. Они воспринимали вещи как есть…это растение, а это кресло. Но для меня вещи были чем-то менее определенным. Моя мать, она пока еще жива, женщина с чрезвычайно живым воображением, и она всячески поощряла меня. Вместо того, чтобы говорить « нет, нет, тебе следует быть серьезным», она радовалась тому, что я был выдумщиком; когда я обратился к миру фантастики, она помогла мне тем, что дала книги для чтения. В первый раз я прочел Эдгара По в будучи всего лишь девяти лет отроду. Я украл книгу, чтобы ее прочесть, потому что мама не хотела, чтобы я ее читал; она считала, что я был слишком мал для этого, и была права. Книга напугала меня, и я три месяца болел… Для меня фантастическое было естественным, в этом у меня не было никаких сомнений. Так устроены вещи. Когда я давал те самые книги своим друзьям, они говорили: «О нет, нам больше нравится читать истории о ковбоях». Ковбои были в то время особенно популярны. Я этого не понимал. Я предпочитал мир сверхъестественного, мир фантастического».

И если проза Кортасара часто политически ангажирована (он гордился этим, хотя и боялся, что излишняя ангажированность может навредить художественности), то в стихах автор - только лирик. Мир, конечно, далек от идеала, но его главная проблема не империалисты (Кортасар был левым), а одиночество.

Я сорвал цветок, чтобы хоть на мгновенье тебя ощутить
в своей руке,
выпил бутылочку “божоле”, чтобы заглянуть в колодец,
где неуклюже пляшет медведица-луна,
и вот – вернулся домой,
и в золотистом полумраке снимаю с себя, словно пиджак,
кожу
и слишком хорошо знаю, как одинок буду
посреди этого – самого многолюдного в мире – города.
Ты простишь меня за эти хныканья,
когда узнаешь: здесь холодно, капли дождя падают
в чашку с кофе
и сырость на заплесневелых лапках расползается повсюду.
Простишь меня, тем более что знаешь:
я думаю о тебе – постоянно, я – словно заведённая
игрушка,
словно озноб лихорадки
или юродивый, что гладит пойманную голубку
и ощущает, как нежно сплетаются пальцы и перья.
Я верю: ты ощущаешь,
что я ощущаю твоё присутствие,
ты сорвала, наверное, тот же самый цветок, что и я,
и сейчас ты вернулась домой,
да, это так,
и мы уже не одиноки,
мы уже –
единая пушинка, единый лепесток.