Николай Добролюбов: для восторгов неги и любви

Я пришел к тебе, сгорая страстью,
Для восторгов неги и любви…
Но тобой был встречен без участья,
И погас огонь в моей крови.

Мне в глаза лукаво улыбаясь,
Равнодушно ты сказала мне:
«Я гостей сегодня дожидаюсь,
Нам нельзя побыть наедине…»

Слов твоих я скрытый смысл увидел,
На тебя с презреньем посмотрел…
В этот миг тебя я ненавидел,
Знать тебя я больше не хотел…

Но с улыбкой нежною и ясной
Ты сказала: «Завтра ты придешь?..»
И призыв ласкающий и страстный
Бросил в краску вдруг меня и в дрожь.

Я приду, приду, о друг мой милый,
Для восторгов неги и любви…
Голос твой какой-то чудной силой
Вновь огонь зажег в моей крови.

1857

Чем это интересно

Николай Добролюбов родился в семье богатого нижегородского священника. В 1857 году Николай Александрович окончил в Петербурге педагогический институт, но за вольнодумство его лишили золотой медали.

Стихотворение «Я пришел к тебе, сгорая страстью» написано студентом Добролюбовым зимой 1857 года. Из его дневниковой записи от 31 января 1857 года можно узнать, что, придя в дом к проститутке Машеньке (настоящее имя - Тереза Карловна Грюнвальд), Добролюбов узнал, что она уже на «задании». «Мне стало грустно и неловко… Что-то томило меня… Я досадовал на себя за то, что позволил хоть малейшему чувству вкрасться в наши животные отношения с Машенькой. Ведь это все грязно, глупо, жалко, меркантильно, недостойно человека,— думал я… Размышления мои прерваны были перекором двух девушек из-за какого-то платья. Одна из них, которую звали Юлией, плохо говоря по-русски, сквозь слезы жаловалась, что ей давали плохое платье, шерстяное, и что над ней другие подруги смеялись, важничая сами в хороших платьях. Из-за этого она с Сашей поссорилась и отказалась от какого-то платья, а потом одумалась, по уже поздно: платье не было готово, и она принялась горько плакать с досады, выражая очень наивно свои жалобные пени… Старая, известная история, подумал я и перестал слушать…».

Николаю нравилась не только Маша, но и Саша. «Она подала мне руку, я пожал ее, она мою. У ней руки очень белы и мягки, лучше, чем у Машеньки. Она сама на первый взгляд красивее Машеньки, у которой было в лице что-то старообразное, так что сначала я дал ей лет двадцать пять и только потом убедился, что ей еще двадцати нет… Саша в другом роде… Хотя она называется Александра Васильевна, но у нее тоже немецкий тип, отчасти немецкий акцент в произношении некоторых слов, и она, должно быть, немка. Притом же и Саша была при мне позвана куда-то своей девушкой.— «На визит?»—спросила она.— «Да-с, на визит…» —«На вчерашний?» — «Нет, на сегодняшний…» — «А… а если на вчерашний, так нужно одеться почище».— «Нет, не извольте беспокоиться, можно и без шнуровки… Там расшнуруют…

Признаюсь, мне было не то чтобы горько и не то чтобы отвратительно слушать все это (ведь я все это знал заранее), а все как-то неприятно. Одну минуту я даже хотел бежать и подумал: «Черт с ней!..» Но в это самое время пришла посланная от Машеньки, что она прийти не может и просит зайти в другое время, а Саша мне сказала как-то особенно ласково: «Так приходите, пожалуйста, к нам. Когда вы придете?..» Меня это ужасно взволновало, особенно при мысли, что ведь и я тут играю точь-в-точь такую же роль, как Саша, и что уж если имею право претендовать на нее за визит, то она точно так же может претендовать на меня за Машеньку. Я обещал прийти к ней и вместе с ней сошел с лестницы… На прощанье мы пожали друг другу руки и поцеловались. Все это было необыкновенно глупо и пошло. Тем не менее я не чувствую ни малейшего следа раскаяния и даже сочинил потом дорогой стихи:
Я пришел к тебе, пылая страстью,
Для восторгов, неги и любви.
Это уж из рук вон… А кажется, моя bien aime глупа. Что за пошлый разговор вели мы с ней!.. Это ведь хоть в гоголевскую повесть. Впрочем, и я-то хорош был, выказал-таки свой ум…»

Так или иначе с Грюнвальд связаны 13 стихотворений Добролюбова.

Добролюбов решил спасти «падшую». С помощью любви.

Но ты, мой друг, мой ангел милый,
На мой призыв отозвалась;
Любви таинственною силой
Ты освятилась и спаслась.

Вероятно в середине июня 1857 года Добролюбов оплатил за девушку 25 рублей долга и снял для нее комнату: «Дошло до того, что я решился с сентября месяца жить вместе с ней и находил, что это будет превосходно. Я даже сказал ей об этом, и она согласилась с охотой…»

Я знаю все: упала ты глубоко,
Любовь свою ты многим раздаешь;
Средь пошлости, позора и порока,
Забыв себя, ты весело живешь...

Но против воли сердце молодое
Горит во мне любовию к тебе;
Душа моя полна одной мечтою -
О нашей общей будущей судьбе...

Я чую - внутренним огнем горю я,
Как ты меня к груди своей прижмешь;
Ты у меня, уста мои целуя,
Из сердца соки жизненные пьешь...

Так нежный куст, плющом в объятьях стиснут,
гибнет,
Теряя соки лучшие свои...
А тот все дальше стелется и липнет
К другим - с объятьем гибельной любви...

15 июля 1857 г.

Но очень скоро Добролюбов понял, «что никогда не любил этой девушки, а просто увлечен был сожалением, которое принял за любовь. Мне и теперь жаль ее, мое сердце болит об ней, но я уже умею назвать свое чувство настоящим его именем. Любви к ней я не могу чувствовать, потому что нельзя любить женщину, над которой сознаешь свое превосходство во всех отношениях».

Тереза уехала в Дерпт (ныне – Тарту, Эстония), чтобы закончить акушерские курсы.


Вот как она сама оценивала свое «спасение» в письмах Добролюбову в 1860 году: «Я все думаю, мой ангел, о прошлом, о беспокойстве и заботе, которые я к тебе проявляла, со времени нашего знакомства, но поверь, мой дорогой ангельчик, что я временами была очень-очень счастлива, только мое счастье и радость моя были тихими, ты не мог их замечать. Да и как могла я не быть счастлива – ты дал мне, мой дорогой Колинька, новую жизнь. Что бы я была без тебя. Ты был мне как отец, как хороший отец, когда все меня оттолкнули, ты принял меня и сделал счастливой».

Если верить признаниям самой Грюнвальд и сохранившимся документам по крайней мере до 1863 году Тереза не возвращалась к прежнему занятию («Дамы без камелий: письма публичных женщин Н. А. Добролюбову и Н. Г. Чернышевском. Составитель и научный редактор Алексей Вдовин).

Николай Добролюбов умер от туберкулеза 29 ноября 1861 года по новому стилю. Перед смертью он завещал:

Пускай умру — печали мало,
Одно страшит мой ум больной:
Чтобы и смерть не разыграла
Обидной шутки надо мной.

Боюсь, чтоб над холодным трупом
Не пролилось горячих слёз,
Чтоб кто-нибудь в усердьи глупом
На гроб цветов мне не принёс,

Чтоб бескорыстною толпою
За ним не шли мои друзья,
Чтоб под могильною землёю
Не стал любви предметом я,

Чтоб всё, чего желал так жадно
И так напрасно я живой,
Не улыбнулось мне отрадно
Над гробовой моей доской.

1861

У друзей (Чернышевского и Некрасова) были другие представления о жизни Добролюбова после смерти. Николай Гаврилович тщательно отобрал письма и факты из жизни друга для публикации в 1862 и 1890 годах материалов для его биографии. Обошелся без госпожи Грюнвальд.

Некрасов написал стих, которому должен был соответствовать новый посмертный Добролюбов.

Суров ты был; ты в молодые годы
Умел рассудку страсти подчинять,
Учил ты жить для славы, для свободы,
Но более учил ты умирать.

Сознательно мирские наслажденья
Ты отвергал, ты чистоту хранил,
Ты жажде сердца не дал утоленья;
Как женщину, ты родину любил,

Свои труды, надежды, помышленья
Ты отдал ей; ты честные сердца
Ей покорял. Взывая к жизни новой,
И светлый рай, и перлы для венца

Готовил ты любовнице суровой,
Но слишком рано твой ударил час,
И вещее перо из рук упало.
Какой светильник разума угас!

Какое сердце биться перестало!
Года минули, страсти улеглись,
И высоко вознесся ты над нами…
Плачь, русская земля! но и гордись –

С тех пор, как ты стоишь под небесами,
Такого сына не рождала ты,
И в недра не брала свои обратно:
Сокровища душевной красоты

Совмещены в нём были благодатно…
Природа-мать! когда б таких людей
Ты иногда не посылала миру,
Заглохла б нива жизни…