Истинный талисман Пушкина и славистика в Италии — разговор с Николой Ковиелло

Редакция выражает благодарность за организацию этого интервью президенту ростовского Культурного центра Данте Алигьери Наталье Чигридовой, а также переводчику Анне Марковой. 

— Как бы вы охарактеризовали особенности восприятия Пушкина в Италии? Каких итальянских славистов нужно было бы обязательно знать в России?

— В Италии произведения А. С. Пушкина в переводах известных итальянских славистов и по сей день публикуются в престижных книжных сериях крупнейших издательств. Вплоть до 1930-х – 1940-х годов в главных итальянских издательствах («Эйнауди», «Латерца», «Мондадори», «Риццоли», «Фелтринелли», «Мурзиа» и др.) редакторами и консультантами выступали многие писатели и деятели культуры, среди которых Чезаре Павезе, Итало Кальвино и др.

Леоне Гинзбург – близкий друг Павезе и соучредитель издательства «Эйнауди», был одним из ведущих специалистов по русской литературе, под его руководством были созданы многие переводы русских классиков, и в том числе Пушкина. В области итальянской славистики первой половины XX века Гинзбург, наряду с Этторе Ло Гатто (1890–1983), Энрико Дамиани (1892–1953) и Анджело Мария Рипеллино (1923–1978), принадлежал к первому поколению исследователей, занимавшихся творчеством А. С. Пушкина и популяризировавших его. Дамани вместе с Ло Гатто и Джованни Мавером (1891-1970) стремился создать славистику как научную дисциплину. Мавер, известный строгим филологическим подходом и тесно сотрудничавший с Ло Гатто в римском университете «Сапьенца», сделал Пушкина ключевой фигурой в популяризации русской культуры в Италии. В 1937 году в коллективном сборнике «А. С. Пушкин: век после смерти» («Alessandro Puškin nel primo centenario della morte») публикуется исследование Джованни Мавера – статья «Похвала мастерству Пушкина» («Elogio dell'arte di Puškin»). В нем автор подчеркивает умение поэта сочетать русский дух с канонами европейской литературной традиции и говорит об огромном значении наследия поэта для следующих поколений. Данная статья является важнейшей вехой в рецепции Пушкина в Италии первой половины ХХ века.



Так было положено начало итальянской славистики. Под редакцией Дамиани выходит антология «Избранные стихотворения Пушкина и Лермонтова» («Poesie scelte di Puškin e Lermontov»), а также библиография Пушкина – это внесло значительный вклад в знакомство с «отцом» русской литературы. В антологию, увидевшей свет в 1925 году в издательстве «Дзаникелли», Дамиани включил оригинальные тексты и переводы, а также снабдил книгу предисловиями и примечаниями. В том же 1925 году вышел знаменитый рифмованный перевод «Евгения Онегина» (1925), принадлежащий Этторе Ло Гатто.

Эридано Баццарелли (1921–2013) был одним из ведущих итальянских славистов, много сделавших как ученый и переводчик для популяризации русской литературы. Баццарелли не только переводил, но и занимался составлением предисловий и примечаний, делая Пушкина понятным итальянской аудитории. По точности перевода и глубине понимания его издания считаются эталонами.

Благодаря усилиям этих и многих других ученых (Томмазо Ландольфи, Джованни Джудичи, Джованна Спендель, Серена Витале, Бруно Озимо, Паоло Нори и др.) издательства «Эйнауди», «Мондадори», «Мурзиа», «Фельтринелли», «Марсилио», «Гарадзанти», «Адельфи» и «Риццоли» предлагают сегодняшнему читателю замечательные переводы пушкинских стихотворений, поэм, драм и прозы.

Должен заметить, что, к сожалению, итальянские школы не знакомят детей с поэзией. Взрослый читатель тоже обращается к поэтическим сборникам крайне редко. Несмотря на наличие небольших издательств, достойно делающих свою работу, на книжные полки выплескивается море макулатуры, подчиненной рыночным законам, в связи с чем читатели, особенно среди молодого поколения, становится исчезающим видом. Люди на Западе одурманены телевидением, СМИ и соцсетями. В школе не поощряется творчество. Даже кино, порабощенное «голивудщиной» или же воспринимаемое исключительно в качестве развлечения, не всегда можно назвать искусством. Людям отводится роль «потребителей», и потому многие полагают, что поэзия — это нечто, что их совершенно не касается, что не имеет никакого отношения к жизни. 

В России же есть памятники Пушкину, улицы и библиотеки, названные в его честь. Его имя — веселое, знакомое, вызывающее уважение и любовь даже у детей, которые знают его стихи наизусть. Сказки Пушкина оживают в чудесных рисунках и мультфильмах. Кроме того, с начала ХХ века Россия является центром великой традиции филологических, лингвистических, семиотических и литературоведческих исследований в различных направлениях (к которым обращались многие поколения итальянских ученых), ведущихся и по сей день.

— Пушкин – это специфически русская фигура для итальянцев или часть европейской литературы?

— Пушкин, безусловно, является сугубо русской фигурой. Однако он также по праву принадлежит европейской литературе и культуре, которые сыграли немаловажную роль в его становлении и широте взглядов. Об этом свидетельствует его интерес к классической греко-латинской традиции, зародившийся еще в лицейские годы, и его любовь к латинскому поэту эпохи Августа – Квинту Горацию Флакку. Горацианство присутствовало еще в творчестве Г. Р. Державина. Сам Пушкин часто использовал цитаты и образы из произведений латинского поэта. Он любил ясный и прямой стиль Горация, его сдержанность, вдохновленную греческими образцами, умение сочетать пользу и удовольствие (принцип «utile dulci», сформулированный в «Ars poetica»), и как поэт-философ разделял его ви́дение роли поэта в обществе. Умение А. С. Пушкина ассимилировать и перерабатывать темы различных литератур, вводить их в русское мировосприятие делает его фигурой, неотделимой от общеевропейского культурного контекста.

— С чего начались ваши собственные исследования Пушкина? 

— Мои исследования творчества А. С. Пушкина разворачивались постепенно: я систематически читал и перечитывал его произведения в различных итальянских переводах и сравнивал их с оригинальными текстами. Я много лет изучал биографию Пушкина, опираясь на сведения из русских источников и работы ведущих исследователей. Из этого сложилось мое впечатление о поистине безграничном, неисчерпаемом наследии – свидетельстве стремления поэта к неизведанным путям, постоянном выходе за рамки литературных жанров. Меня особенно поразила его способность превращать чтение и письмо в творческое приключение. Я начал делать заметки на полях его стихов, обращая внимание на нюансы и смысловые оттенки каждого слова. Смысл не остается заключен в словах, они источают его, как пар или сияние. Необычайный талант Пушкина описывать все грани жизни, превращать обыденные, простые события в поэзию выливается в бесконечное многообразие тем, что подсказало мне, как нужно о нем писать. Сюжет о талисмане, поведанный в его стихах, показался мне удивительным свидетельством слияния биографического и мифологического. Это словно гравитационное поле, в котором взаимодействуют разнородные элементы и силы, порождая новые формы.

— У вас вышла книга «Пушкин и поэтика талисмана» — правильно ли сказать, что она написана не столько в жанре академического исследования, сколько в жанре эссе? Что для вас было важнее — попытка разобраться в явлении Пушкина или выстроить свое понимание поэзии на его примере?

— Феномен Пушкина демонстрирует, что встреча с поэзией — это животворящий и преобразующий опыт, выходящий за рамки простого чтения текста. Моя книга рассказывает о талисмане в контексте всего творчества Пушкина. Широта знаний и интересов Пушкина побудила меня обращаться ко многим источникам, причем не только литературным, чтобы как можно точнее дать представление о безграничном богатстве творчества поэта. 

Традиционная интерпретация и критика, характерная для академической среды, часто приводят к ограниченному подходу, стремлению установить истоки, смысл или идею произведения, забывая о его творческой силе, — вместо того, чтобы усилить воздействие этой силы. Сам Пушкин в «Руслане и Людмиле» говорит, что не знает, как отвечать на зависть и злобу досаждающих ему критиков. Он предпочитает молчать «в смиренной кротости» и отказывается спорить с «Зоилом» — речь идет о греческом риторе, хулителе Гомера, чье имя стало синонимом сурового, педантичного и злобного критика.



Рассматривая Пушкина как создателя мифов, самого ставшего культурным мифом, я также хотел подчеркнуть метапоэтическую функцию поэзии, понимаемой как способность дать голос тому, что еще не обрело форму. Я говорю о поэзии как об акте сопротивления, ставящем под сомнение сам язык. С этой же точки зрения я рассматривал талисман Пушкина в его поэтическом преображении как благотворную силу, активируемую посредством поэзии. Как то, что может внести чудо в нашу жизнь: чудо переживания, которое преобразует нас и возвращает нам мир, наряду со способностью остро чувствовать то, что нас окружает.

— Если я правильно понял, сам образ талисмана вы трактуете как образ поэзии как таковой в мире Пушкина? Почему он ключевой – для вас и для Пушкина? Как эволюционирует этот образ в течение творчества Пушкина?

— Как известно, талисман упоминается в двух стихотворениях Пушкина: одном, написанном в михайловской ссылке в 1825 году, и другом – сочиненном в Санкт-Петербурге в 1827 году. В 1824 году, получив кольцо от Е. К. Воронцовой, супруги графа М. С. Воронцова, Пушкин покинул Одессу, вынужденный уехать после того, как сам граф отправил в Санкт-Петербург донос с просьбой его удалить. Чтобы выдержать, поэт, нетерпимый к среде, осыпающей его критикой и злобой, чувствовал необходимость обрести в самом себе духовную поддержку.

Пером, изливающим порицания и знамения, Пушкин в стихотворении «Храни меня, мой талисман…» сознательно использует анафору. Анафора — ключевой риторический прием в поэзии Пушкина. Плач, литания, или рефрен — вот что нужно поэту. В его строках звучат нетерпение, трепет и вдохновение. В непрерывной изменчивости звука утверждается бесконечность смысла. Рефрен — исток поэзии, постоянно и при том всегда приносящий новый смысл ритм. Взяв за основу короткую формулу, поэт создает арабеску, в которой фонемы, ритмы и интонации — все, что выходит или не выходит из-под его пера, — не что иное, как бесконечное отражение, связывающее его творчество с его жизнью. И мы никогда не устанем слушать этот рефрен, будоражащий нас, захватывающий, зовущий вперед. Слова — это не просто звуки, это духовное оружие, жалоба, молитва, пророчество. Поэт платит за возможность неудачи каждой клеточкой своего существа, но не устает вопрошать: кто ты, о язык, чтобы быть способным выразить время, в котором мы живем, чтобы петь о нем? Он обращается к своему талисману, просит о защите, но истинный талисман — тот, что выкован его бессмертными стихами, жажда воспеть все сущее, чтобы оно продолжило жить в таинственном доверии, связывающем писателя с читателем, и в бездне, разделяющей их.

— Для вас важна и конкретная история с кольцом-талисманом Пушкина? В чем роль этой истории в описываемом вами сюжете?

— История перстня-талисмана, безусловно, важна. В ней фигурирует караим Сима Бабович, который дарит Е. К. Воронцовой два кольца: одно она оставляет себе, а другое отдает Пушкину. Автограф Пушкина, изображающий его руку с кольцом, датируется 1830 годом и, вероятно, был сделан в Болдино на рукописи «Онегина». Оттиски перстня присутствуют в письмах Пушкина к Е. К. Воронцовой, а также к А. А. Дельвигу (8 июня 1825 г.), П. А. Катенину (4 декабря 1825 г.), И. Е. Великопольскому (10 марта 1826 г.) и А. А. Ананьину (примерно 12 июля 1833 г.).

Но прежде всего меня интересовало поэтическое преображение этого предмета, который как в первом, так и во втором стихотворении приобретает оттенки восточной фантазии. Пушкин заново открывает в талисмане вечную «азиатскость» русской земли, где сама поэзия, кажется, способна вернуть себе изначальные магические свойства.
Своим гипнотическим, магнетическим хроматизмом музыкальная структура стихотворения «Храни меня, мой талисман» вызывает ассоциацию с непрестанной молитвой, через повторение проникающей в самые глубины души, как это происходит, например, в исихазме. Повторение формулы «Храни меня» придает сакральность объекту и напоминает о практиках античного мира, где использование талисманов подразумевало установление прямого контакта с богами посредством магико-религиозных практик. Формулы первобытной магии, которые пелись, читались, записывались или разыгрывались, как пантомима, подразумевали созидательную силу — как в случае с рефреном, истоки которого относятся к народному творчеству.

В «Естественной истории» Плиний Старший, ссылаясь на веру римлян в ритуальные формулы, задается вопросом, обладают ли слова внутренней силой. Он также отмечает, что в римском обществе того времени ценность слов была связана с повторением и точностью формулы. Можно сказать, что и Пушкин совершает подобную операцию. Сила талисмана активируется его стихами, сама поэзия является истинным талисманом Пушкина, так же как Пушкин является талисманом поэзии.

— Пушкин появился на фоне западноевропейского романтизма, который повсеместно отказывался от классических форм, – но мы не видим этого отказа у Пушкина. Как вы это трактуете эту особенность? 

— Н. В. Гоголь утверждал, что «Пушкин дан был миру на то, чтобы доказать собою, что такое сам поэт». В лирическом призвании Пушкина элегия играет важнейшую роль. Элегическая сторона Пушкина сохраняет классическое достоинство. Его печаль никогда не переходит в нигилизм, но трансформируется через искусство в форму духовного сопротивления. Он говорит о «чувствах добрых», пробуждаемых поэзией, и в песне находит «святое очарованье», сияющую, волшебную легкость, раскрывающую божественную часть его существа.

С помощью талисмана он заново открывает вечную «азиатскость» русской земли: необозримое многообразие, сотканное из безграничных пространств и древних традиций. Русская традиция для Пушкина — это не просто фольклор, а исконный материал, такой же, как и родной язык, в который он погружается с осознанием исторического конфликта между современностью и традицией. Для Пушкина, который отрицает типичный для романтизма побег в мечты или идеалы, именно поэзия заново открывает изначальную магическую функцию, в которой, однако, отсутствует трансцендентность. Он по заветам Горация, верит лишь в мирское, обыденное чудо жизни и искусства. 

Другим важным элементом в творчестве Пушкина является его любовь к греческой и латинской классике, к сакральным истокам песни. Для него классические произведения были не школьным образцами для подражания, но освоенными древними формами, из которых сплетается филигрань отзвуков и отсылок, сияющих чудесным механизмом. В эпоху, когда русская знать говорила и писала преимущественно на французском, Пушкин создал язык, в который можно было вложить разнообразные традиции и влияния: старославянский и народный язык, Байрона и Вольтера, Данте и Шекспира.

Против слепого копирования европейских литературных образцов позднее выступал Ф. М. Достоевский. Он утверждал, что России не следует подражать исчерпавшим себя европейским моделям, нужно создать новый мир, основанный на принципе братства народов, что является отличительной чертой не только пушкинской поэзии, но и православного и христианства.

Рильке и Ницше находили в обширной мозаике русских культур и традиций духовную пищу, которой больше нет в так называемой западной «цивилизации», ныне лишенной подлинных и жизненных ценностей. Рильке видел Россию как свою духовную родину, а Ницше заявлял, что променял бы все счастье Запада на русскую тоску.

Исходя из широты культуры и интересов великого русского поэта мы можем говорить о том, что величие Пушкина заключается в том, что он создал поэтический язык, на котором его стихи будут блистать на любом наречии. Его творчество подобно заклинанию, передаваемому из рук в руки. В песне Пушкин заново открывает ту священную поэтику, из которой все рождается и к которой возвращается. Мир без границ, в котором языки громко и по-братски взывают друг к другу, — вот чего желал Пушкин.

Приговоренный к изгнанию, Пушкин пишет языком изгнанников. Изгнание для поэта – не только физическое, но и экзистенциальное состояние, порождающее далекий от бытовых и технических форм выражения язык. В мире, который стремится уничтожить все отличное от нормы, уникальное и неповторимое, поэт часто оказывается чужд современникам и потому переживает роковой конфликт со своей эпохой. Поэт не жаждет одобрения, успеха: «служенье Муз не терпит суеты». И все же он ищет способ защитить себя от зависти и злобы, которые окружают его и плетут против него интриги. А. А. Блок говорил о том, что Пушкина убила не пуля Дантеса, а «отсутствие воздуха».

Благодаря Пушкину я понял, что поэзия – это преображающий жизненный опыт. Поэт не стремится найти здравый смысл, придать всему законченную форму, определенность или, наоборот, разнести все до основания. Я понял, что поэзия соединяет наши сердца воедино, что она ищет встречи с женщиной, с незнакомцами на улице, с теми, кому в вечерний час или посреди звездной ночи, возможно, не хватает всего лишь одной строчки.

— Есть ли в вашей книги особые послания для итальянского и для русского читателя? 

— Мое послание адресовано всем: читайте и перечитывайте Пушкина! Мы должны идти по дорогам, свободным от корысти. Говорить на языках завтрашнего дня. И уметь молчать на всех языках. Священное наследие восходит к песне. Стихи, сами не заметившие, что стали стихами, стучатся в каждую дверь, не думая о потерях и приобретениях, чтобы всех сделать поэтами.

Каждый стих — уникальный цветок. Тот самый, невидимый цветок, который не нужно искать, ведь дуновение ветра само доносит до нас его аромат. Он расцветает неожиданно, прорывается даже сквозь бетон большого города, где рассеянный прохожий может вовсе и не заметит его. Но тот, кто увидит чудесное растение, будет им преображен.

— Вы подчеркиваете значимость африканского происхождения Пушкина. Что оно дает для восприятия Пушкина? Делает ли это его в большей степени колониальной фигурой или напротив – способствует тому, чтобы в разных культурах писателя принимали как своего?

— Да, я цитировал А. Д. Синявского, когда он говорил, что Пушкин уцепился «за свою негритянскую внешность и свое африканское прошлое», но лишь для того, чтобы уточнить, что у Пушкина ссылка на «черноту» должна пониматься совершенно иначе. 

Пушкин, вне связи с историей африканского прадеда, стремится посредством поэзии освободиться от призраков прошлого и построить собственный Юг в своей душе. Прежде всего, он хочет освободиться от гнета колониального и патерналистского менталитета, доминирующего в европейской культуре в целом и в литературе в частности. Марина Цветаева писала, что Пушкина она «любила за черноту – обратную белизне наших домашних богов». Пушкин ищет третий мир души, путь к освобождению от нормы большинства (белой, европейской, мужской). Он отрицает ценность расовой или географической идентичности. И выступает за форму «творческого сопротивления», которая избегает любой статичной и бюрократической заскорузлости. Ведь природа человека должна постоянно совершенствоваться.

Музы – женские силы, с детства дорогие поэту, появляются в его стихах как вдохновительницы песен и поэзии. Они олицетворяют стремление поэта заново открыть сакральные истоки творчества. Пушкин называет их не по имени, но в зависимости от обстоятельств дает им различные характеристики: капризные, непостоянные, светлые. Музы сопровождают его на пути к деколонизации творчества, освобождению от патерналистскости стиля и игрой светотени зовут в мир накала и переменчивости, балансирующий на грани смысла и звука.