Иван Волков: у берега реки, давно не судоходной

У берега реки, давно не судоходной,

Где раньше жизнь была, да как-то вся ушла,

У леса редкого, на местности бесплодной,

Один, с названием забытого села,

Врастает в землю бывший дебаркадер

В десятке метров от воды.

Мне не заменят тысячи аркадий

Его священной пустоты.

Я тоже попрошу себе у бога место

Такой же вот бесхозной скушной красоты,

У берега реки, бессильной, обмелевшей,

Неподалеку от воды.

Здесь, не участвуя в естественном отборе,

Я остаюсь, я отовсюду далеко —

Врастаю в землю, но всегда впадаю в море,

Или в другую реку — все равно.

Не позднее 2005 г.

Чем это интересно

Литературовед и критик Инна Ростовцева, рецензируя книгу Волкова «Алиби», отмечает: «Наверное, и вправду сегодня что-либо делать – означает что-либо разрушать. Намерения бывают самые хорошие, но целеполагание в начале XXI века само по себе оказывается роковым» и далее «жизнь “по-крупному”, с событьями, со смыслом и целью, жизнь с трибуны – в поэзии Ивана Волкова это энергичная организация гибели всего сущего. Жизнь, ничем не заполненная, кроме мелочей, частностей, ничтожностей, фикций, кажется более настоящей…».

Действительно, в XX веке было столько всего сделано, жизнь «со смыслом и целью» приводила порой к таким последствиям, что невольно хочется взять паузу и поразмыслить над строками Марины Цветаевой:

А может, лучшая победа

Над временем и тяготеньем —

Пройти, чтоб не оставить следа,

Пройти, чтоб не оставить тени

На стенах…

…………………………….

Может быть — обманом

Взять? Выписаться из широт?

Так: Временем как океаном

Прокрасться, не встревожив вод…

Подмеченное Ростовцевой в той же рецензии стремление «недеянием, неговорением, неучастием составить себе алиби» для Волкова в основе своей имеет шопенгауэровское неприятие жизни как враждебной человеку стихии. Единая мировая воля, слепая и иррациональная, распадаясь на множество индивидуальных человеческих воль, порождает жесточайшую борьбу между ними за возможность максимально полного осуществления. Для человека это означает перманентные страдания, перемежающиеся то скукой пресыщения, то мимолётным, иллюзорным счастьем, которое есть лишь кратковременное отсутствие страданий. Человек страдает сам и причиняет страдания другим. «Из "обоймы" надо "выходить"» — признаётся Волков в одном из интервью, и выходит из участия «в естественном отборе», как в текстах, так и в жизни.

Отсюда неприятие социума как бесчеловечного хаотического проявления мировой воли: «Миром управляет обезьяна,//От которой мы произошли»; «Идет кругообмен обмана// И глупости солнцеворот» и т.д. Иногда создаётся впечатление, что поэт искусственно поддерживает градус недоверия к миру, заговаривая себя и читателя:

Пусть не туманит душу боль

И радость не тревожит разум.

Весь мир — иллюзия и ноль,

Но есть невидимые глазом,

Захоронённые по хазам

Чай, спички, мыло, сахар, соль —

Хранимый вечно ужас перед

Той долей, что тебе отмерят.

Нередко Волков кокетлив:

Безумье – горе, а не грех.

Но у меня, как и у всех,

Увы, другая неприятность:

Банальная неадекватность

И просто глупость иногда

Без обаянья, без размаха:

Немного ложного стыда,

Немного бытового страха,

Непонимание как стиль,

Самообман как дисциплина –

А так как это всё рутина,

Распространенная, как пыль…

Но за кокетством «бесхарактерного злого неврастеника» просматривается осознанная этическая альтернатива герою-победителю, живущему «по-крупному», «с трибуны», т.е. по Шопенгауэру, — марионетке в руках социальных мотивировок и личных амбиций, попутно организующему «гибель всего сущего».

Касательно любовной темы, Волков, что нечасто случается, пишет о любви как бы счастливой и как бы разделённой. При этом наличие текстов, как бы оскорбительных для любой женщины, может озадачить. Таковы «Любовь», «Паника», «Вот у Бодлера были бабы!» и др. Вероятно, и здесь не обошлось без великого пессимиста, полагавшего женщину куда более покорным орудием в руках мировой воли (в данном случае её разновидности — инстинкта размножения), чем мужчину. Если мужчина может найти отдых в искусстве, науке или философии, то женщине они недоступны, она только на одно годится и для одного предназначена. Поэтому союз с женщиной, как правило, мучителен, возможность не то, что любви, а простого взаимопонимания — под большим вопросом:

***

Никто не врёт. И мне не нужно врать.

Никто не нарушает мой покой.

Никто не говорит мне «дорогой».

Мне можно спать, курить или читать,

Всё, что хочу: работать, отдыхать,

Не вылезать из дома целый год!

Сейчас из кухни женщина зайдёт,

Она присядет рядом на кровать,

От моего лица своей рукой —

Такой привычной — книгу отведёт.

Никто не плачет и никто не врёт,

Никто не нарушает мой покой.

То, что иногда можно принять за нежность влюблённого, и то, что составляет оправдание и пафос всей поэзии Волкова, что делает это нагромождение чернухи собственно поэзией, имеет иную природу. Сострадание и жалость к любому живому существу, мучающемуся и мучающему, тем более к близкому человеку, тем более к женщине — вот лейтмотив волковской лирики, его, как писала Цветаева, «последний атом сопротивления стихии во славу ей...»:

Примут тебя как сестру и дочь

Рыбы и камни мерцают ночь

Примет мой облик один из рыб

В рот вмонтируют чип

Только люди одной беды

Будто в рот наберут воды

Им известно что твой малыш

(Ты через год родишь)

Им известно что скоро он

Полу окунь полу дракон

Будет силой брать красоту

Ту, без чипа во рту

Тех, таких же как ты сейчас

Слёзы из разноцветных глаз

Не заметны в глуби воды

Женщин одной беды

Пристанищем «бесхозной скушной красоты» стала для Ивана Волкова Кострома, куда поэт перебрался из столицы ровно четверть века назад, в 2001 году. Главное украшение Костромы — широкая полноводная Волга, есть неподалёку и Костромское море — залив Горьковского водохранилища. Кострома — жемчужина Золотого кольца, город весьма красивый, даже туристический. Но в культурном плане не всё так симпатично, и одинокий волковский дебаркадер на фоне пейзажа в этом случае весьма уместен.

В этой «обители… трудов и чистых нег» Иван Волков живёт и поныне, практически не принимая участия в том, что принято называть литературным процессом.

Однако «недеяние, неговорение, неучастие» Волкова не абсолютно. Есть внушительный ряд публикаций в центральных журналах, есть шесть поэтических книг, последняя «Стихотворения и поэмы», книга избранного, вышла в 2018 году. Фестиваль современной поэзии «Костромские каникулы», организованный Волковым, оставил по себе самые тёплые воспоминания. Была ещё литературная студия «Пятница» при Костромском государственном университете им. Н. А. Некрасова, в узких кругах именуемая «волковским зверинцем». Имена волковских студийцев — Алины Кузнецовой, Константина Матросова, Владимира Зайцева встречаются в толстых журналах, среди лауреатов и финалистов различных конкурсов и премий. Есть очень спорная, но грандиозная поэма «Мазепа».

Так или иначе, Иван Волков был и остаётся одним из самых интересных современных поэтов, от которого читатели и почитатели вправе ожидать и новых журнальных публикаций и новых поэтических книг.