Манук Жажоян: ах, я знаю тебя, я, почти что на треть обрусевший

Прощание с Россией

                                                             Моим дочерям


Не осталось во мне ни следа от тропической неги.
Забываю, как солнце душисто и камень горяч.
Ничего, кроме темного льда и соленого снега,
Из которого дочь моя лепит – кулич иль калач?

Мне любая разлука, любая разлука посильна
(Оттого, что надеюсь на более пестрые сны)
Даже с братом родным, даже с именем колким Россия,
Даже с тем, что в цене, даже с тем, чему нету цены.

Что там ни говори, а гнездовье всегда есть гнездовье,
На своей ли земле, на чужой ли – не все ли равно?
Но, покрытая телом твоим и политая кровью,
Возвратится к тебе через годы как хлеб и вино.

Ах, я знаю тебя, я, почти что на треть обрусевший,
Да, я вижу тебя, удалая империя зла,
Ты, пекарня и бойня, где кровь не бывает несвежей,
От ножа отвела и от черного глада спасла.

Начало 90-х

Чем это интересно

Манук Жажоян стал известен в России в начале 90-х, тогда его статьи стали появляться в парижской «Русской мысли». «Мысль» продавалась в России и была достаточно популярна, несмотря на почти полное отсутствие иллюстраций и «кирпичный» принцип верстки (любимый формат «Мысли» – огромные тексты, иногда на всю полосу).

Статьи Манука Жажояна появлялись практически в каждом номере. В основном это были рецензии, иногда – эссе и стихи. Эссе о русской поэзии: “Страшные стихи ни о чем” ( о Г. Иванове), «Французские традиции в "стихотворениях в прозе" Иннокентия Анненского» и так далее.

В жизни Жажоян были три страны - Армения, Россия, Франция. В печально известном после разрушительного землятресения Ленинакане Манук Жажоян родился (20 марта 1963 года). В 1969-м семья переехала в Ростов-на-Дону. Там прошли школьные годы Манука. В 1980-м Жажоян поступил на филфак Ереванского университета. С четвертого курса он перевелся в московский Литературный институт им. Горького, где занимался западноармянской литературой. В 1983 году юноша был призван в армию, литинститут он закончил только в 1990-м, и сразу поступил на заочное отделение аспирантуры, преподавал в московской средней школе № 1251 русский язык и литературу, в Христианском Гуманитарном лицее — мировую литературу. С декабря 1992 года Манук Жажоян жил в Париже, начал писать для “Русской мысли”.

Значительная часть его стихотворений посвящена выяснению отношений с Арменией, Россией и Францией, с языками – армянским, русским, французским.

Где гнездовье? В «Прощании с Россией», гнездовье, видимо, в стране с «колким именем».

Что там ни говори, а гнездовье всегда есть гнездовье,
На своей ли земле, на чужой ли – не все ли равно?

С языками труднее. Какой язык родной – русский или армянский. Жажоян пишет: «Я не нахожу ничего парадоксального в том, что в эмиграции обостряется чувство родного языка. Он не то чтобы становится лучше, но, словно надкусанный, становится ощутимее, каждую минуту напоминая о себе.

Отдаленный от дома, ты остаешься со своим языком один на один и лицом к лицу, и тогда язык твой – единственный друг твой, единственный залог дома и его подспудная, неумолкающая речь. И тогда вся от века присущая языку поэзия, все его многоголосие и многозначность – все то, что заглушалось будничным шумом родины, – даруется тебе в утешение.

Такое уединение с языком, такая близость к нему, как близость Семелы к Зевсу, небезопасна для психики, и здесь необходима даже не стойкость, а огнеупорность, чтобы выдержать это противостояние.

Сказанное, однако, касается людей, как говорил Родион Раскольников, «литературных», то есть тех, для кого язык если и средство общения, то не с людьми, а с самим собой. Горький хлеб чужбины им только на пользу, ибо, повторяю, ранит язык, не дает ему обмякнуть, призывает к избавлению от горечи – через речь».
Из работы «Язык эмиграции, или эмиграция языка» (в книге «Последняя семиотика»)

«Надкусанный» язык, это, видимо русский. Или все-таки армянский?

Не искушай чужих наречий, но постарайся их забыть:
Ведь все равно ты не сумеешь стекло зубами укусить.

О, как мучительно дается чужого клекота полет —
За беззаконные восторги лихая плата стережет.
(О.Мандельштам)

Судя по всему, Мандельштам, попробовавший на вкус армянскую речь, не давал покоя Жажояну.

Первую строчку из приведенного выше фрагмента мандельштамовского стихотворения, Манук использовал в качестве эпиграфа к своему стихотворению «Язык»

Язык

                               Не искушай чужих наречий, но постарайся их забыть.
                                                                                              Мандельштам

Вначале труднейшие звуки
Даются легко, но затем
Твои опускаются руки,
И ты остаешься ни с чем.

Уходишь с пустыми руками,
Набивши немотою рот.
Постылая музыка камня
Фальшивые ноты берет.

Пустяк. Ведь не всяким же словом,
Их уст исходящим, я жив,
Но хлебом единым и новым
Вином из гамейской лозы.

Ты встанешь на крик петушиный,
На клекот на галльский, на рык
Гортанный – на рынок блошиный,
На птичий, мой птичий язык!

Я нем, оттого что не знаю,
На чьем языке говорю,
И чье исповедую знамя,
На чьем пепелище горю.

Но если все дело в гортани,
Что ж, празднуй победу, Париж.
Молчу, шепелявый, картавый,
И ты, златоустый, молчишь.

Август 1995 года

То есть  по состоянию на август 1995 года французский язык опередил соперников – русский, и армянский. Была ли это победа временной или французский язык окончательно и бесповоротно вытеснил соперников? Мы этого не узнаем.

Последние язык, на котором говорил Манук, был русский. Ночью 30 июня 1997 года он был сбит машиной на Невском проспекте в Петербурге, куда он приехал для продления французской визы.

Похоронили Жажояна в Ростове-на-Дону, где тогда жили его мать и брат. Книга Манука «Случай Орфея» (сборник эссе, дневниковых записей и стихов) вышла в Петербурге в 2003 году.

«Я вспоминаю, как мой отец, когда его уже оставляли ночью одного за бутылкой вина, брал толстую амбарную книгу и исписывал всегда только лишь одну страницу. В заглавии неизменно стояло – “Судьба”. Я бы отдал полжизни, чтобы прочесть хотя бы страниц десять из бесчисленных отцовских “Судеб”, но десять страниц не набиралось никогда. Самое ценное, что перешло ко мне от отца, – острое, мучительно острое чувство судьбы. Мой отец прожил бестолковую, несчастливую жизнь, но ни на миг не прерывалась в его сознании эта наспех и неумело спаянная цепь жизненных событий. Он на редкость хорошо и ясно помнил свою жизнь. И эту свою память, даже свою злопамятность, он тоже передал мне. Судьба, в сущности, и есть не что иное, как память...»
Из дневниковых записей Манука Жажояна.