Стефан Малларме: застыл, закутанный в презрительные сны

***

Le vierge, le vivace et le bel aujourd’hui

Va-t-il nous déchirer avec un coup d’aile ivre

Ce lac dur oublié que hante sous le givre

Le transparent glacier des vols qui n’ont pas fui !

Un cygne d’autrefois se souvient que c’est lui

Magnifique mais qui sans espoir se délivre

Pour n’avoir pas chanté la région où vivre

Quand du stérile hiver a resplendi l’ennui.

Tout son col secouera cette blanche agonie

Par l’espace infligée à l’oiseau qui le nie,

Mais non l’horreur du sol où le plumage est pris.

Fantôme qu’à ce lieu son pur éclat assigne,

Il s’immobilise au songe froid de mépris

Que vêt parmi l’exil inutile le Cygne

1. Перевод Максимилиана Волошина

Могучий, девственный, в красе извивных линий,
Безумием крыла ужель не разорвет
Он озеро мечты, где скрыл узорный иней
Полетов скованных прозрачно-синий лед?

И Лебедь прежних дней, в порыве гордой муки,
Он знает, что ему не взвиться, не запеть:
Не создал в песне он страны, чтоб улететь,
Когда придет зима в сияньи белой скуки.

Он шеей отряхнет смертельное бессилье,
Которым вольного теперь неволит даль,
Но не позор земли, что приморозил крылья.

Он скован белизной земного одеянья,
И стынет в гордых снах ненужного изгнанья,
Окутанный в надменную печаль.

2. Перевод Валерия Брюсова

Бессмертный, девственный, властитель красоты,
Ликующим крылом ты разобьешь ли ныне
Былое озеро, где спит, окован в иней,
Полетов ясный лед, не знавших высоты!

О лебедь прошлых дней, ты помнишь: это ты!
Но тщетно, царственный, ты борешься с пустыней:
Уже блестит зима безжизненных уныний,
А стран, где жить тебе, не создали мечты.

Белеющую смерть твоя колеблет шея,
Пространство властное ты отрицаешь, но
В их ужасы крыло зажато, всё слабея.

О призрак, в этой мгле мерцающий давно!
Ты облекаешься презренья сном холодным
В своем изгнании — ненужном и бесплодном!

3. Перевод Романа Дубровкина

Звенящий зимний день, взломав безмолвье льда,
Взмахнешь ли ты крылом, победно отметая
Забвенье озера, где цепенеет стая,
Видений, чей отлет сковали холода!

Там лебедь царственный остался навсегда,
Он помнит, как его манила даль пустая,
Но жизни не воспел в пустыне, где, не тая,
Тверда под инеем бесплодная вода.

Он шеей отряхнет искристый этот холод:
Грозящий смертью свод отвергнут и расколот,
Но не расколот лед, где перья пленены.

Отныне обречен сиять прозрачной льдиной,
Застыл, закутанный в презрительные сны
Изгнанник призрачный гордыни лебединой.

Чем это интересно

Сонет относится к позднему периоду творчества Малларме. К этому времени поэт уже сформулировал основной принцип: «рисовать не саму вещь, но впечатление, которое она производит». Охладев к парнасцам, которыми увлекался в молодости, он критикует их поэзию как слишком понятную: «Назвать предмет, значит уничтожить три четверти наслаждения от стихотворения, доставляемого постепенным его разгадыванием: наши упования связаны с суггестией. Совершенное владение этой тайной и образует символ как некая “абсолютная сила», способная постепенно вызывать представление об объекте, дабы показать состояние души, или, наоборот, выбрать объект и, постепенно расшифровывая его, выявить состояние души».

В оригинале сонет не имеет названия, «Лебедь» – это русская переводческая традиция. Малларме хранит свою тайну до конца. В начале второй строфы появляется «лебедь прежних лет» (un cygne d’autrefois), но сам Лебедь, le Cygne с определённым артиклем, – последнее слово в сонете. Передать это в русском переводе до сих пор никому не удалось.

Лебедь традиционно ассоциируется с поэтом. М.Л. Гаспаров пишет: «считалось, что перед смертью лебедь поёт от радости, что душа его уходит к своему богу» – Аполлону. Такова ода Горация «Взнесусь на крыльях мощных…» Бодлер в «Цветах зла» создаёт образ больного, но не смирившегося лебедя:

…он вырвался из клетки
И, тщетно лапами сухую пыль скребя
И по сухим буграм свой пух роняя редкий,
Искал, раскрывши клюв, иссохшего ручья.

Таким же бунтующим предстаёт лебедь в переводе Брюсова: «тщетно, царственный, ты борешься с пустыней». Но лебедь Малларме духовно бессилен и не предпринимает попыток к освобождению – переводы Волошина и Дубровкина более точно передают настроение оригинала.

Для Малларме Абсолют – это Ничто: «Обретя Небытие, я обрёл и Красоту».

Достижение Идеала возможно только через отрицание реального – и текст изобилует отрицаниями: «не взвиться, не запеть: / Не создал в песне он страны, чтоб улететь», «вольного теперь неволит даль, / Но не позор земли». Исследователями также отмечалась «бесцветность» сонета: иней (le givre), прозрачный ледник (le transparent glacier), чистый блеск (pur clat) и белая агония (blanche agonie) – всё подражает белизне самого лебедя. Между лирическим героем и миром нет привычного конфликта. «Презренья сон холодный» поддерживается ритмической монотонностью и рифмами на и.

Синтаксис Малларме сложен и необычен, хотя в расстановке слов нет ничего случайного. Поэт дополнительно остраняет речь с помощью анжамбеманов, чтобы добиться большего суггестивного воздействия.

Поль Валери, в творчестве которого прослеживается влияние Малларме, писал: «Всякий... нечувствительно понуждался к тому, чтобы научиться читать заново. Желание отыскать [в стихотворениях] смысл, достойный их восхитительной формы и того труда, какой вложен был в эти изысканные речевые конструкции, с неизбежностью заставлял его связывать с поэтическим наслаждением волевые усилия ума и его сочетательных способностей. В результате Синтаксис – что значит расчет – занимал место Музы».

Представления Малларме о поэзии должны были воплотиться в Книге, объединяющей все искусства. Согласно замыслу, Книга – единственный и абсолютный текст, свободный от любой случайности, а её читатель может разделить радость сотворчества вместе с автором: страницы переставляются в произвольном порядке. Хотя Малларме не успел закончить Книгу до своей смерти, остался «Бросок игральных костей». Ролан Барт в «Смерти автора» называет Малларме первым во Франции, в полной мере увидевшим необходимость «поставить сам язык на место того, кто считался его владельцем… Суть всей поэтики Малларме в том, чтобы устранить автора, заменив его письмом».