Владимир Маккавейский: не бойся, пой о флагах красных, закройщик инобытия

ИСХОД II

1

Над нами те же злые боги,
А шар земной, – пустой, как мяч,
И вдоль проселочной дороги
Все та же пара старых кляч.
В Апрель робеющие ветки,
Что наших Августов венцы, –
Но надо быть мудрей, чем предки
И праведнее, чем отцы.

2

Грядущий день, как лист бумаги,
О неожиданностях бел,
Но горе тем, кто, в саркофаге
Недотлевая, оробел.
Довольно, паточные речи
Точа сквозь сахарный тростник,
Седой поэт на Майском вече
Зацветшею душою ник...

3

Довольно лунным паволокам
Нам застить кроличьи глаза:
Жива ль в овале волооком
Праматеринская слеза, –
Эллады... нам уже не надо
Того, что было испокон,
И свертывается монада,
Где развернулся Геликон.

4

Но пусть возникшее не ново,
Оно вернее – от земли,
Чем плотника или портного
Перехитрившие врали.
И если между двух согласных
Я внятен лирному не я, –
Не бойся, пой о флагах красных,
Закройщик инобытия.

28 мая 1919

Чем это интересно

Вероятно, если бы не название стихотворения, дата – май 1919 года, место его написания – Киев, мы вряд ли могли бы так однозначно сказать, о чем оно.

Но, зная «бэк-граунд» (гражданская война, Григорьевское крестьянское восстание, еврейские погромы) мы можем предположить, что стихотворение не может не быть связано с Гражданской войной, с трагическим переломом в сознании автора, ну и с попыткой его Исхода из Киева.

… нам уже не надо
Того, что было испокон,
И свертывается монада,
Где развернулся Геликон.

Монада - «божество», «первое существо», «единица» или «единое, неделимое». Геликон – медный музыкальный инструмент, атрибут духового оркестра. Наступило его время. Прощайте пифагорейцы и Эллада!

Хотя Григорьевское восстание было крестьянским, и слова «возникшее не ново, оно вернее – от земли», можно было бы отнести на счет григорьевцев, скорее всего, речь идет о большевиках, вероятно, это они перехитрили плотника или портного. Тем более, что дальше автор советует собеседнику – «Не бойся, пой о флагах красных». А поэт тем временем покидает город, на паре старых кляч. Исход.

К кому обращается автор, непонятно. Может быть, это разговор с самим собой. А может быть, его собеседник – литератор. В 1919 году в относительно сытом Киеве можно было встретить Эренбурга, Тэффи, Аверченко, Грина, Куприна, Дон-Аминадо, Л. Никулина, Мандельштама, Евреинова, Вахтангова, Марджанова, Сашу Черного, Паустовского, Маяковского, Лифшица. Было с кем поговорить. Пир во время чумы.

На тот момент Макковейский - автор одного поэтического сборника «Стилос Александрии: Сонеты и поэмы» в собственном оформлении, одной опубликованной пьесы и одной неопубликованной поэмы «Пандемониум Иеронима Нуля». Кроме того, он уже был известен как переводчик ("Жизнь Марии" Р.М. Рильке (1914), Маларме).

Виктор Терапиано (1892-1980) писал: «Два поэта пользовались тогда в Киеве большой популярностью: Бенедикт Лившиц и Владимир Маккавейский… Владимир Маккавейский, сын киевского профессора, был значительно моложе Лившица. Высокого роста, с огромным лбом, он очень походил на Бодлэра. Изысканно одетый, с самыми утонченными, даже несколько старомодными манерами, Маккавейский любил играть в дэнди. Дома он сидел в комнате, заставленной шкапами с книгами, в куртке «а ля Бодлэр», которая очень шла к нему, и писал стихи в толстой тетради своим вычурным, необычайным почерком. Редко можно было встретить человека столь разносторонне одаренного, как В. Маккавейский. На филологическом факультете он считался самым блестящим студентом, будущей знаменитостью. Его работа — «Тип сверхчеловека в мировой литературе» была награждена золотой медалью. Он в совершенстве владел четырьмя языками и столь же хорошо знал греческий и латинский. Эрудиция Маккавейского была огромна; он был прекрасным графиком. Поступив после окончания университета в артиллерийское училище, он стал прекрасным артиллеристом... Короче — все в Киеве знали Маккавейского, его стихи, его лекции по вопросам искусства. Лишь две вещи являлись недоступными для Маккавейского: испытывать простые человеческие чувства и держать что-либо в секрете. Несмотря на свою молодость, он был взрослым, гораздо старше своих лет, без возраста. Он считал излишней всякую «душевность» и, вероятно, ничуть бы не изменил своего тона и голоса, если б на него обрушился мир. Впрочем, мир тогда рушился, а В. Маккавейский, так же изысканно одетый, с большим кожаным портфелем, с тростью, в модных желтых замшевых перчатках, ходил по улицам революционного Киева и думал о своем: «Я создан для книги и напишу много книг», — говорил он.
Как-то в Киеве, в центре, в Липках, происходило очередное сражение. Пехотные юнкера стреляли из винтовок со стороны Мариинского парка, а гайдамаки наступали снизу по Александровской. Около парка у юнкеров бесполезно стояла пушка, из которой никто не стрелял; юнкерам приходилось плохо. В это время, не обращая внимания на выстрелы и всюду летавшие пули, проходил Маккавейский.
— Почему вы не стреляете из пушки? — обратился он к юнкерам.
Юнкера с досадой ответили, что никто из них не умеет обращаться с пушкой.
— Я умею стрелять из пушки! — воскликнул Маккавейский. Он снял пальто, перчатки и котелок, передал ближайшему из юнкеров своп портфель и принялся за дело, указывая юнкерам, как помогать ему. Гайдамаки были отбиты.
— Теперь мне нужно идти дальше, в типографию, где печатается «Гермес», литературный сборник под моей редакцией, — сказал он и ушел, совершенно безразличный к выражениям благодарности, к вопросам, кто он и почему так хорошо умеет обращаться с пушкой?»

В начале 1919 года в Киев вошли большевики. В зале бывшей гостиницы «Континенталь» энтузиасты открыли эстраду со столиками — «Хлам» (художники, литераторы, артисты и музыканты). В «Хламе» Маккавейский познакомился Мандельштамом. По словам Терапиано, Осип Эмильевич пожаловался новому знакомому:

«— Я пишу стихи медленно, порой — мучительно-трудно. Вот и сейчас никак не могу окончить давно начатое стихотворение, не нахожу двух заключительных строк, — с серьезным, глубоким выражением лица и в то же время с какой-то детской доверчивостью, поделился своим затруднением Мандельштам.
Это было его прекрасное стихотворение «На каменных отрогах Пиэрии», впоследствии вошедшее в книгу «Тристии». В последней строфе:
Где не едят надломленного хлеба,
Где только мед, вино и молоко,
не хватало двух заключительных строк, которые Мандельштам искал и здесь, в «Хламе». С присущей ему формальной находчивостью, Маккавейский подсказал:
Скрипучий труд не омрачает неба
И колесо вращается легко.»

Все, кто когда-нибудь писал о В. Маккавейском, подчеркивали «темноту» его текстов.

Илья Эренбург написал: "Заглянув теперь в его книгу, я нашел всего две понятные строчки – о том, Что мумией легла Эллада В александрийский саркофаг».

Вот все стихотворение.

Есть седина и есть услада
В том, что широк неверный шаг,
Что мумией легла Эллада
В Александрийский саркофаг.
И над вселенною недвижной,
От треволнения изъят,
С потоком жизней спорит книжно
Суеречивый элеат.

1918

В принципе стихотворение поддается расшифровке. Элеаты — древнегреческая философская школа, существовавшая в конце VI - первой половине V веков до н. э., в городе Элее, на юге Италии. Элейцы считали, что сущее непрерывно, едино вечно, неразрушимо и неизменяемо. Как раз при элеатах построенная греками Александрия пришла в упадок. Так что сущее оказалось не таким уж неразрушимым и неизменяемым.

Сам Маккавейский отвечал своим критикам так (первая часть «Пандемониума Иеронима Нуля»):
.
Не понимать меня неловко
Ввиду того, что я умён —
Поэт врожденных заголовков
И архаических имён.
На деле ж я немногим нужен,
И вероятие жемчужин
В среде, похожей на навоз, —
Невыгодный самогипноз,
Но, в тяготении к вершинам
Усматривая ремесло,
Я примиряюсь тяжело
С авторитетам петушиным…
Скажу без иностранных слов:
Я не француз и не Крылов.

В 1999 году Михаил Гаспаров включил понравившийся ему «Пандемониум Иеронима Нуля» в свою книгу «Записи и выписки». Это была первая публикация поэмы в России.

Гаспаров «для собственного упражнения пересказал поэму по строфам, как он ее понял».

Первая часть в его интерпретации означает: «Я — жемчужина в навозе, ценю себя и не согласен с петухом, что я «вещь пустая».

Гаспаров считал, что Маккавейский последователь Маларме. Маларме полагал: «Назвать предмет — значит уничтожить три четверти наслаждения поэмой, состоящего в счастье понемногу угадывать, внушать — вот в чём мечта. В совершенном применении этой тайны и состоит символ: вызывать мало-помалу предмет, чтобы показать состояние души, или, наоборот, выбирать предмет и извлекать из него путём последовательных разгадок душевное состояние».

Увы. Убежать от реальности Маккавейскому не удалось. Он ушел в Белую армию. По одной версии, погиб в 1920 году в Киеве при очередной смене властей. По другой, погиб в бою в 1920 году под Ростовом-на-Дону. Вероятно весной. Третья версия — погиб после 1923 года. На чем основана каждая версия – непонятно.

Пьеро одинаковые

Мы вышли из одной коробки, –
У нас одни привычки:
Земля луну замкнула в скобки,
А мы замкнем в кавычки.

Таких, как мы, на свете сотни,
И наша доля злая –
Встречать луну из подворотни
Какофонией лая.

И каждый чаявший обновки
Рифмованных ужимок,
Гравировал на заголовке
Ваш полинялый снимок.

Линяя на чужой обложке,
Мы лучшего не ищем;
Мы – как серебряные ложки,
Заложенные нищим.

А луны, подаваясь редко
Смычку трескучих,
Служили круглою виньеткой
Неокругленной сути.

1915