Зинаида Гиппиус: я знаю, солнце - меня сожжет

Между

                                                     Д.В.Ф.

«На лунном небе чернеют ветки...
Внизу чуть слышно шуршит поток.
А я качаюсь в воздушной сетке,
Земле и небу равно далек.

Внизу - страданье, вверху - забавы.
И боль, и радость - мне тяжелы.
Как дети, тучки тонки, кудрявы...
Как звери, люди жалки и злы.

Людей мне жалко, детей мне стыдно,
Здесь - не поверят, там - не поймут.
Внизу мне горько, вверху - обидно...
И вот я в сетке - ни там, ни тут.

Живите, люди! Играйте, детки!
На все, качаясь, твержу я "нет"...
Одно мне страшно: качаясь в сетке,
Как встречу теплый, земной рассвет?

А пар рассветный, живой и редкий,
Внизу рождаясь, встает, встает...
Ужель до солнца останусь в сетке?
Я знаю, солнце - меня сожжет.

1905

Чем это интересно

«Декадентская мадонна», «сатанесса», «белая дьяволица» ― как только не называли Зинаиду Николаевну. Сама она, что общеизвестно, и поведением своим, и творчеством всему этому только способствовала. Но чем больше присматриваешься к её стихам и дневникам, тем отчётливей под эпатажной маской проступает душа горячая, бескомпромиссная и героическая. Впрочем, «горячая» в случае Гиппиус звучит спорно, скорее, наоборот. «Меня всегда поражала ее змеиная холодность» — вспоминал философ Николай Бердяев, и он далеко не одинок в своей оценке. Слишком умная, слишком волевая, слишком беспощадная к себе и окружающим, с развитой способностью к анализу и теоретическим обобщениям, напрочь лишённая того, что принято называть душевностью. Но не тёплая, не средняя, не одна из тех, о которых Данте сказал: «Они не стоят слов: взгляни — и мимо!».

Очень высоко оценил поэзию Зинаиды Николаевны известный критик Дмитрий Святополк-Мирский: «Чем дальше мы отходим от символизма, тем более становится ясно, что Зинаида Гиппиус была едва ли не самым крупным поэтом "первого выпуска" символистской школы (выпуска 90-х годов)…Одна Зинаида Николаевна добилась подлинных, прочных, совершенных достижений на путях метафизической поэзии. Ее метафизическая традиция восходит, с одной стороны, к Баратынскому и Тютчеву, с другой — к Достоевскому».

По-своему Святополк-Мирский трактует уже отмеченную нами холодность Гиппиус: «нет поэта более отрешенного от всего зримого» и «моральная дальтонистка, лишенная способности непосредственного узнавания и различения добра и зла».

Святополк-Мирский пишет: «Но главное ядро ее поэзии —… цикл стихов, … в которых глубочайшие абстрактные переживания воплощены в образы изумительно-жуткой конкретности. Лучшие из них… о метафизической скуке, о метафизической пошлости, о безнадежном отсутствии огня и любви, о метафизической "липкости" своей же души. Воплощающие мучительный внутренний опыт (опыт, родственный гоголевскому, в такой же мере, как и подпольно-свидригайловско-бобковому опыту Достоевского), эти стихи исключительно оригинальны…».

Стихотворение «Между», наряду с «Нелюбовью», «Черным Серпом», «Дьяволенком», «А потом?», «Серым платьицем» и другими, Святополк-Мирский относит к таким стихам.

Стоит отметить, что эта «метафизическая скука» с «изумительно-жуткой» конкретностью воплотилась в творчестве ещё одного поэта Серебряного века — Фёдора Сологуба, особенно в его романе «Мелкий бес», опубликованном в 1905 году.

Гиппиус, разумеется, прочла «Мелкого беса». Более того, даже написала статью «Слезинка Передонова», где буквально встала на защиту сологубовского героя. Гиппиус писала: «страдает баба в деревне, страдает повешенный на веревке, — но ведь они безвинны, кто-то их любит, чьему-то сердцу легко сжаться за них; страдает ребенок, "утирая кулачонками слезы", — но он прелестен, он дорог, он свят…Во всяком страдании есть просветы; нет их у Передонова».

Гиппиус настолько небезразлична проблема «Мелкого беса», что она бросает Сологубу обвинение: «Чувство неответственности за своего героя очень ярко в романе Сологуба. Он не любит его, и это еще раз подтверждает, что он не родил его, а только нашел и показывает… Покажу, а сам смотреть не желаю, очень мне нужно!».

Приведённое нами стихотворение как раз и написано от имени «мелкого беса» или Передонова — существа метафизически скучного и пошлого. Существо это недостаточно бесчувственно, чтобы находится внизу («Внизу мне горько»), но и не обладает достаточной силой воли, чтобы взглянуть в лицо своему ничтожеству («вверху – обидно»). Оно колеблется около нулевой отметки, обиженно отрицая бытие («На все, качаясь, твержу я "нет"»), пока восходящее солнце не сожжёт боящуюся жизни «нежить». Как любое существо, сотворённое Богом, оно не проклято до конца, в чём-то даже симпатично: «Людей мне жалко, детей мне стыдно». Беда его в том, что в силу непонятных причин, возможно обиды и трусости («Здесь - не поверят, там - не поймут»), оно никак не может сделать нравственный выбор. В отличие от Сологуба, Гиппиус относится к своему творению сочувственно.

Очевидна здесь и параллель с известным сологубовским стихотворением «Чертовы качели», где есть такие строки:

Держусь, томлюсь, качаюсь,
Вперед, назад,
Вперед, назад,
Хватаюсь и мотаюсь,
И отвести стараюсь
От черта томный взгляд.

Образ Недотыкомки серой, в частности её серый (не чёрный, не белый) цвет, неуловимость, бесформенность также приходят на ум.

Сравним это качание «ни там, ни тут», это колебание вокруг ноля с описанием дьявола у философа Якова Друскина: «я увидел лживую личину – дьявола, не имеющего ни лица, ни существования, дьявола, о котором много сказать: есть, но мало сказать: нет. Но есть какая-то активность ничто… и она персонифицируется, но не в виде лица, а в виде ускользающей от меня лживой личины».

При всём «сатанизме», приписываемом Зинаиде Николаевне, в этом и других стихах, о которых упоминает Святополк-Мирский, понимание ею зла вполне согласуется с каноническим христианским: не как существующего («много сказать: есть»), а как искажающего то, что существует. Поэтому злое — всегда мелкое и трусливое, липкое и неуловимое, пошлое и скучное, даже тогда, когда, суммируясь, приобретает масштабы катастрофические.

А вот пример гностически-дуалистического понимания зла как добра со знаком «минус» — заключительные строки стихотворения Дмитрия Мережковского «Двойная бездна»:

Ты сам — свой Бог, ты сам свой ближний,
О, будь же собственным Творцом,
Будь бездной верхней, бездной нижней,
Своим началом и концом.

Дело здесь даже не в кощунственном «Ты сам — свой Бог», а в том, что в христианской монотеистической парадигме, где «верхнюю» бездну сотворил всемогущий и благой Бог, «нижнюю» бездну сотворить просто некому.

Разумеется, противопоставлять здесь Мережковского и Гиппиус неправомерно, в реальности всё было гораздо сложнее.

Вот какие замечания сделала по поводу Зинаиды Николаевны поэтесса и переводчица Варвара Малахиева-Мирович: «Тут у З. Гиппиус общая судьба с Мережковским. В том, как они произносят имя Христа, есть особая интонация, делающая из Него модный литературный образ.

Джокондовская двойственная улыбка — превыше добра и зла — вот истинный пафос этой тончайшей и дерзостной поэтической натуры. И там, где вспыхивает эта змеиная фосфорическая улыбка в последних стихах, кладбищенское тление и запустение чудесно преображаются в сад, полный чарующих, опьяняющих, неведомых цветов». Не вызывает сомнения, что во многом Малахиева-Мирович права.

Стихотворение посвящено известному деятелю Серебряного века Дмитрию Философову, с которым Гиппиус связывали долгие и мучительные отношения, и разрыв с которым она считала предательством с его стороны. Разрыв был спровоцирован, по мнению Зинаиды Николаевны, в том числе безволием и непоследовательностью Философова, неспособностью его сделать выбор.