Шестидесятники — кто они и какие вопросы оставили?

Шестидесятники разных столетий — и связь между ними

Мало кто теперь помнит, что еще в 1960-е гг. шестидесятниками было принято называть не тех, кого мы подразумеваем под этим словом сегодня, а представителей литературно-общественного движения из XIX века. Термин «шестидесятники» получил распространение в литературной периодике и дневниках еще в 1880-е гг. и относился он к народникам и нигилистам 1860-х гг. Это были люди, которые искренне верили, что, поборов предрассудки прошлого, можно построить новую, более справедливую жизнь, что ни от кого-нибудь, а именно от них, зависит «лучшее завтра». К лидерам шестидесятников XIX века относили Д. Писарева, Н. Чернышевского, Н. Некрасова, М. Салтыкова-Щедрина и других писателей, ведших не только активную литературную, но и общественно-просветительскую работу.

Статья С. Рассадина «Шестидесятники. Книги о молодом современнике», вышедшая в журнале «Юность» в 1960 г., дала термину новую жизнь. Слово «шестидесятники», взятое в кавычки, употребляется в ней один раз и используется для сравнения литературного поколения 1860-х гг. и того, которое только вступает на авансцену. Акцент делается на появлении в произведениях молодых авторов «нового героя», который, как пророчески предполагал С. Рассадин, станет основным для заступившей эпохи.

В статье автор обращает внимание прежде всего на прозу, тогда как сегодня эпоха шестидесятников считается эпохой поэтов. Речь в ней идет об уже почти забытых прозаиках: А. Кузнецове, А. Гладилине, А. Емелине, С. Михайлове, которых мы уже никак не ассоциируем с вышеупомянутым движением сегодня. Но есть в ней и подробный разбор повести «Коллеги» В. Аксенова, книгами которого зачитывались известные нам шестидесятники: Р. Рождественский, Б. Ахмадулина, Б. Окуджава. А его роман «Звездный билет» стал одним из символов данной эпохи.

«Мы, фронтовики, и знаем, что делать, а вы, видно, только по Невскому можете шмалять, и ничего больше…» — говорит в повести В. Аксенова «Коллеги» один герой другому. И по мнению С. Рассадина, это главный вопрос, на который должен будет ответить каждый новый шестидесятник.

За спиной у юного поколения прозаиков и поэтов стояло поколение фронтовиков, авторитет которого был очень высок, и которое многого требовало от тех, кто на войне не был, но кому подарена возможность мирной, спокойной жизни. Для начинающих тогда писателей важно было и для себя, и для всех остальных обосновать, почему они берут на себя право не только думать и оценивать некоторые вещи иначе, чем делали это фронтовики, имевшие громадный жизненный опыт, но и по своему усмотрению влиять на будущее страны, критиковать сталинскую эпоху.

Упоминается в статье С. Рассадина и поэт Н. Коржавин, которого сам же он вычеркнет из составленного им списка поэтов-шестидесятников в 1990-е гг. Приводятся строчки из стихотворения «Ответственность», написанного в конце 1950-х гг.:

Нам завещано Дело и Знамя,

И страна, что прошла сквозь бои…

Вот и всё!

           Поколения сами

Отвечают за судьбы свои.

В этой же первой и ставшей судьбоносной статье С. Рассадин отмечает и основные черты поколения шестидесятников XX века:

1)    готовность брать на себя ответственность;

2)    вера в будущее и жизнеутверждение несмотря ни на что;

3)     отказ от аскетизма и «суровой любви», свойственных предыдущим поколениям советской эпохи.

 

Мы — противники тусклого.

Мы приучены к шири —

самовара ли тульского

или ТУ-104.

 

Это написал в конце 1950-х гг. А. Вознесенский, а чуть раньше иначе, но о том же возглашал Е. Евтушенко:

 

Мне нравится

и на коньках кататься,

и, черкая пером,

не спать ночей.

Мне нравится

в лицо врагу смеяться

и женщину нести через ручей.

 

Что же роднит шестидесятников двух разных столетий? На первый взгляд, почти ничего. Однако для литераторов 1960-х гг. эта связь была куда более ощутимой. Народники и нигилисты считались первыми революционными движениями в России. Чтобы построить ее будущее, они не идут к власти и не стремятся руководствоваться опытом предшествующих поколений, а зачастую опровергают его (вспомним роман И. Тургенева «Отцы и дети»), ракурс их внимания смещен на «обычных» людей, на их реальные проблемы, их судьбы. То же самое происходит и с шестидесятниками XX века.

Со второй половины 1950-х гг. набирала свои обороты критика предвоенной советской литературы, которую обвиняли в неискренности (статьи Б. Померанца, Г. Свирского), в том, что работники колхозов, герои труда превратились в ней в иллюзорный и мало связанный с реальностью образ, что сам героизм превратился в нравоучительство, а выражение чувств, переживаний героев — в несложный набор риторических фраз.

Шестидесятники берут на себя право начать с того, с чего начинали когда-то народники и нигилисты: обратиться не к идеальному представлению, а к реальности жизни, и таким образом скинуть с устоявшегося уже тогда в советской литературе соцреализма налет мертвечины.

 

Я смирению

          не завидую,

но, эпоху

понять пытаясь, —

я не верю,

          что это винтики

с грозным космосом

побратались.

Что они

       седеют над формулами

и детей пеленают бережно.

Перед чуткими

             микрофонами

говорят с планетою бешеной.

И машины ведут удивительные.

И влюбляются безутешно…

Я не верю,

          что это винтики

на плечах

нашу землю держат!..

 

возглашал с трибуны Политехнического института Р. Рождественский.

 

Людей неинтересных в мире нет.

Их судьбы — как истории планет.

У каждой все особое, свое,

и нет планет, похожих на нее, -

 

вторил ему Е. Евтушенко.

И для того и для другого поколения шестидесятников свойственно критическое отношение и сарказм, направленный на тот тип людей, который, опираясь на моральные догмы и книжность, стремился не замечать существующих рядом проблем, создавая мир благостного мещанства. У первых центральным его разоблачителем стал Базаров из романа И. Тургенева «Отцы и дети». У вторых наиболее ярко это проявилось в поэзии А. Вознесенского. Достаточно вспомнить его стихотворения «Бьют женщину» и «Бьет женщина», в которых сцены бытового насилия и стремления одного человека возвыситься за счет уничижения другого показаны с такой натуралистичностью, которую не отыщешь ни у Н. Некрасова, ни у кого-либо из шестидесятников еще.

История циклична, и есть еще одна черта, роднящая два эти поколения истории русской литературы. Черта эта — ослабление цензуры, вызвавшая и в 1860-е, и в 1960-е гг. мощный творческий всплеск, быстрый рост количества наименований и тиражей литературных изданий, рост читательской аудитории, которая старалась вникнуть во все. «В самых глухих городах, где до сих пор все насущные интересы состояли в картах, водке, взятках и сплетнях, являются публичные библиотеки, журналы и газеты, везде проснулась и воспрянула умственная жизнь», — писала «Северная звезда‎»‎ о шестидесятых годах XIX века. Аналогичный подъем читательской активности происходил и в 1960-е гг.

И 1860-е, и 1960-е гг. были связаны с ожиданием результатов от поворотных событий русской истории. В первом случае — от разработки и реализации Крестьянской реформы, во втором — от развенчания культа личности Сталина. Однако и там и там «праздник» длился недолго. В XIX веке моментом начала распада шестидесятничества послужил выстрел в Александра II, в XX — Пражская весна.

 

Позднее переосмысление шестидесятничества

Уже в 1990-е гг. С. Рассадин в нескольких статьях возвращается к теме «шестидесятников» (по его мнению, слово это можно употреблять только в кавычках), стремясь на этот раз пояснить и сузить столь полюбившийся термин.

Во-первых, он настаивает на том, что шестидесятничество — это прежде всего время поэтов, и поэтому о прозе речь уже не ведет. Во-вторых, указывает на то, что главную личностную и творческую установку прекрасно сформулировал Е. Евтушенко своей нашумевшей строчкой: «Поэт в России больше, чем поэт…». В-третьих, приходит к утверждению, что самая значимая часть поэзии 1960-х гг. — «эстрада», которая, по мнению С. Рассадина, в конечном итоге заставила многих авторов поступиться «своим поэтическим первородством, сравнявшись с актерством». Но тут же он добавляет: «…Это явление, казавшееся уникально-неповторимым, имело корни вполне благородные».

По мнению С. Рассадина, русская литература всегда делилась на два главных течения: представителей гражданской позиции и представителей эстетизма; поколение одних всегда сменялось поколением других. Шестидесятники относятся к первым. И именно поэтому, считает С. Рассадин, произошел после них такой расцвет тихой лирики и деревенской прозы.

Для шестидесятников гражданская позиция всегда стоит выше позиции эстетической, понятность выше стремления уловить тончайшие проявления ощущений и смыслов. Их ориентация на слушателя больше, чем на читателя. Для них, как и для Маяковского, стихи — инструмент. Не столько важна их художественная красивость, сколько способность быстро и эмоционально выразить свои мысли большому количеству людей, наладить диалог с залом.

Исходя из этих черт, по мнению С. Рассадина, отнести к шестидесятникам Д. Самойлова, Н. Коржавина, О. Чухонцева невозможно.

 

Шестидесятники сказали о себе сами

Почти каждый из плеяды шестидесятников постарался рассказать об этом течении сам. Так получилось, что оказались среди этой плеяды и те, кого мы называем шестидесятниками сегодня, но кто еще при жизни высказывал свои возражения по этому поводу и даже доказывал, что относить его к шестидесятничеству неверно. Среди таковых оказался Б. Окуджава, в своем «итоговом» интервью Э. Рязанову в 1994 г. утверждавший, что ему всегда был чужд коммунистический пафос, что целью его творчества, в отличие от большинства шестидесятников, не было изменить мир и даже его исправить. «Я не пишу „для”... я пишу „потому”… потому что не могу не писать», — утверждал он. Подчеркивал, что к 1960-м гг. был уже человеком зрелым, не разделял общий «ребяческий оптимизм», и что единственное, что его связывало с поэтами-шестидесятниками, — это дружба и сцена.

В числе не признающих себя шестидесятниками оказался и В. Высоцкий, первый сборник стихов которого был подготовлен Р. Рождественским и вышел посмертно. Сам В. Высоцкий утверждал, что никогда не ставил перед собой задачи кого-либо и чему-либо научить, на что-то и кому-то указывать, а лишь отражал и примечал со свойственной ему артистичностью существующую реальность.

Для Ахмадулиной, Рождественского, Вознесенского и Евтушенко, общепризнанной официальной четверки шестидесятников, была свойственна вера в то, «что революция больна, и ей нужно помочь» (эта фраза принадлежит Б. Ахмадулиной и стала ответом на слова Ю. Мориц о том, что «Революция сдохла»). Шестидесятники свято верили в то, что в их силах «вочеловечить» существующий к тому времени государственный аппарат, сделать мир будущего свободнее и добрее.

Еще одно общее фото в конце 1980-х в Переделкино

Еще одна черта шестидесятников, помимо их общей веры в светлое завтра, — это обостренное, глубокое чувство товарищества, которое, по словам Е. Евтушенко, ценилось порой выше любовных и родственных связей. Объяснял Евгений Александрович это тем, что все они (шестидесятники) — дети войны, что еще до того, как они стали об этом размышлять, жизнь сама научила их тому, что значит настоящая, а что значит ложная дружба. По его же словам, для шестидесятников, по причине увиденных ими в детстве последствий военных действий, не было вопроса «быть или не быть?‎»‎, как, например, для Есенина, Маяковского, Пастернака, а также поэтов 1990-х гг.; не было и вопроса: жизнь или смерть — что лучше?‎ Для них эти вопросы были решены изначально. Слишком много вокруг было потерь, слишком много было потрачено сил для того, чтобы сохранить конкретно для каждого из них (так воспринимали подвиг участников ВОВ поэты-шестидесятники) возможность увидеть невоенное завтра. Отсюда и романтический оптимизм, и «торжествующая жадность» по отношению к жизни.

Об этом же писал Р. Рождественский на примере своей личной судьбы и творческой работы: «…На моем письменном столе давно уже лежит старая фотография. На ней изображены шесть очень молодых, красивых улыбающихся парней. Это — шесть братьев моей матери. Все они в том же самом сорок первом ушли на фронт. Шестеро. А с фронта вернулся один. Кем бы они стали? Инженерами? Моряками? Поэтами? Не знаю. Они успели только стать солдатами. И погибнуть… Примерно такое же положение в каждой советской семье… Писал и чувствовал свой долг перед ними. И еще что-то: может быть, вину. Хотя, конечно, виноваты мы только в том, что поздно родились и не успели участвовать в войне. А значит, должны жить. Должны. За себя и за них».

 

Девяностые - время переосмыслять

Первая монументальная попытка подвести итог, ответить на вопросы: «Кто такие шестидесятники и что такое шестидесятничество?.. Какую роль сыграли они в художественной, социальной и политической жизни страны? Что было, а что осталось?» — произошла лишь в 2007 г., когда был выпущен сборник статей под названием «Шестидесятники» тиражом всего 800 экземпляров. Возможно, поэтому для большинства представителей даже литературной сферы он остался незамеченным, а найти его в библиотеках почти невозможно.

В предисловии к изданию сказано: «Книга составлена по материалам состоявшейся в Театре на Таганке встречи, посвященной появлению поколения шестидесятников. Это всем известное и тем не менее все еще загадочное, противоречивое и непознанное явление до сих пор является предметом споров и дискуссий…»

У сборника очень много изъянов. Прежде всего тот, что писать и рассуждать об истории и теории литературы, живописи, театра, кино стремились в нем не столько представители данных профессий, сколько политики, социологи, экономисты. Однако на данный момент самой цитируемой и привлекающей внимание в нем статьей является статья М. Чудаковой, в которой она стремилась задать термину «шестидесятники» определенные рамки. По ее мнению, шестидесятники — «это люди, рожденные с 1918 г. (Г. Померанец) по 1935 г. (С. Рассадин). Конечной даты для движения шестидесятничества нет, потому что кто-то изменил свои взгляды несколько лет спустя, а кто-то остался с ними до конца жизни. «Два важнейших, мне кажется, личных свойства, — писала М. Чудакова, — прокладывали тому или иному лицу дорогу в шестидесятники: одно — биологическое, второе — мировоззренческое. Первое — это активность натуры, которая дается биологией, желание действовать. Второе — это мировоззренческое качество, тяготение к тому великому, неизменному, великому в полном объеме смысла слова, соблазну, суть которого выражена Пастернаком: „Хотеть, в отличье от хлыща / В его существовании кратком, / Труда со всеми сообща / И заодно с правопорядком”».

Желание «труда со всем сообща» приводило шестидесятников в политику, вызывало неизменное стремление к карьеризму, к уверенности в том, что именно твой взгляд на мир, а ни чей-то еще, является верным. Такая установка большинства достаточно скоро порождала высокомерие и набор тех же самых штампов, с которыми шестидесятники когда-то боролись.

По мнению М. Чудаковой, дискредитировало поколение шестидесятников себя в восьмидесятые годы, во времена перестройки, потому что на деле они не смогли воплотить то, о чем так восторженно писали, говорили и пели, чему учили других. Прославленный Б. Окуджавой «Союз друзей» распался на группы и подгруппы, на отдельные личности, которые предпочли побыть в стороне в это слишком противоречивое время.

«Песню, в припеве которой говорится о том, что надо взяться за руки, пока не поздно, я написал после XX съезда. Мы, люди одного образа мыслей, представляли, что, если мы сплотимся, можно будет изменить ход событий. Теперь мы знаем, что историей движут не только узы дружбы… Постепенно мы отпускали руки друг друга…» — написал об этом сам Б. Окуджава в 1990-е гг.

М. Чудакова не упоминает, что был и еще один, жестко скомпрометировавший поколение шестидесятников факт, разделивший его уже не просто на отдельные, но на враждующие друг с другом группы. «Письмо сорока́ двух», вышедшее осенью 1993 г. после расстрела Дома Советов и выражавшее поддержку Б. Н. Ельцину. Настаивали в нем и на том, чтобы «запретить все виды коммунистических и националистических партий, фронтов и объединений», «все незаконные военизированные, а тем более, вооруженные объединения», ввести и широко использовать жесткие санкции «за пропаганду фашизма, шовинизма, расовой ненависти, за призывы к насилию и жестокости», закрыть «впредь до судебного разбирательства» ряд газет и журналов, в частности, газеты «День», «Советская Россия», «Литературная Россия», «Правда», приостановить деятельность Советов, «отказавшихся подчиняться законной власти».

Получалось, что шестидесятники, которые так ратовали за свободу слова и за решение противоречий путем диалога, теперь сами призывали к силовым методам и цензуре. Среди подписавших это письмо была и сама М. Чудакова, и Б. Ахмадулина, и Р. Рождественский, и Б. Окуджава… Некоторые (В. Астафьев, Р. Рождественский) потом утверждали, что подпись была поставлена без их ведома, некоторые (Б. Окуджава) о ней пожалели, но суть от этого не изменилась: при встрече с реальностью жизни многие из шестидесятников поступили в результате так же, как критикуемые ими представители поколений 1930-х, 1940-х и 1950-х гг.

Минусом определения «шестидесятничества» М. Чудаковой является то, что подход ее глубоко политизирован, не берутся в расчет ни черты стиля, ни творческий метод. В ее представлениях шестидесятничество становится прежде всего общественным течением, а не течением в искусстве. Уже в 2010-е гг. в своей статье ‎«Три качества не даются в одном наборе — ум, партийность и порядочность» из сборника «Шестидесятники» М. Чудакова пишет: «В слое шестидесятников были партийные и комсомольские работники, в том числе и журналисты (Лен Карпинский, Егор Яковлев). В него входили и режиссеры, и сценаристы, и литераторы, особенно — поэты… Все они думали не просто о личной свободе, а о благе страны».

Заканчивается предисловие сборника статей «Шестидесятники» следующими словами: «Видимо, мы все еще находимся в переходном состоянии, раз не остыли страсти, полыхавшие во время революционных (а каких еще?) событий 90-х годов прошлого века, разделивших страну и общество на непримиримые лагеря. И объективная оценка должна, вероятно, прийти позже».

Для широкого круга читателей стала такой оценкой книга Д. Быкова (признан Минюстом РФ иностранным агентом) «Шестидесятники. Литературные портреты», вышедшая в серии ЖЗЛ в 2019 г. В отличие от С. Рассадина, Д. Быков снова причисляет к шестидесятникам ряд писателей, а не только поэтов; в отличие от М. Чудаковой, не выходит за рамки литературы. На данный момент эта книга является единственной, рассказывающей не только об общественном, но и о художественном вкладе шестидесятников, рассматривающей их общие художественные черты. Среди таковых автор отмечает кинематографичность произведений, возвращение к сюжетности, к эпическим жанрам («Голубь в Сантьяго» Е. Евтушенко можно назвать не поэмой, а повестью в стихах, «Авось» А. Вознесенского — разработкой и освоением новых крупных форм в русской поэзии).

Среди художественных новаторств автор отмечает разработку и введение Е. Евтушенко в русскую поэзию ассонансных рифм; А. Вознесенским — разработку и внедрение визуального восприятия стиха, когда значение имеет не только то, о чем стихотворение, но и то, как выглядит оно на бумаге.

Сам Д. Быков уже в предисловии пишет и о возможных минусах своей книги: о том, что она является не монографией, а сборником статей, написанных им в разные годы, о своем субъективном отношении ко многим авторам, о том, что некоторые представители плеяды в него не вошли лишь по той причине, что не вызывают его личного интереса, что книга не претендует на осмысление поколения в целом.

Д. Быков указывает на то, что все шестидесятники были не только выходцами из номенклатурных семей и часто семей репрессированных родителей, но и впитали веру в строительство социализма практически с молоком матери, поэтому те их черты, которые вызывают вопросы сегодня: преданность партии, стремление к общественности, увлеченность политикой, часто превышающая увлеченность литературой, жизнь напоказ, — были для них тем, что существовало априори, а потому не вызывало вопросов.

По мнению Д. Быкова, у шестидесятничества есть конкретная конечная дата — 1968 г., когда «вместе с Пражской весной была разгромлена надежда на перемены». 

Е. Евтушенко, пожалуй, самый преданный вере в «шестидесятнический союз», не раз подчеркивал в своих интервью, точно отвечая на обвинения, обрушившиеся на шестидесятников в момент перестройки и в 1990-е гг., что его поколение, стремясь вести диалог и сотрудничая с властью, часто брало на себя право с ней спорить, высказывать то, что другие сказать боялись. И Д. Быков отмечает это свойство, как одну из самых важных заслуг шестидесятничества перед литературой и перед общественной жизнью.

Устоявшееся в широких кругах представление, что знаменитая четверка шестидесятников (Р. Рождественский, А. Вознесенский, Б. Ахмадулина, Е. Евтушенко) была выбрана и пропагандировалась властью (отсюда и стадионы зрителей, и народная любовь, и огромные тиражи) Д. Быков объясняет естественной к ним завистью, потому что нет в русской литературе другого такого поколения, которое бы сыскало себе столько внимания и столько славы.

Но несмотря на большое количество точных мыслей, литературоведческих наблюдений, безусловно, огромное количество материала, который так или иначе оказался в книге «Шестидесятники. Литературные портреты», назвать ее путеводителем по шестидесятничеству можно с большим количеством оговорок. Прежде всего потому что присутствие в ней многих персоналий шестидесятников очень спорно, в том числе исходя и из тех поколенческих черт, которые отметил сам автор. Среди таковых уже упомянутый И. Бродский, а еще А. Галич, Б. Самойлов, Э. Асадов, В. Некрасов, А. Синявский, В. Распутин. Одни из них — ярко выраженные диссиденты, другие — представители военного поколения, третьи стремились держаться вне политики и вне ‎«общего дела».

И даже несмотря на то, что автор предупреждал, что будет в оценках творчества субъективен, но, читая, например, главу о А. Вознесенском, — где сказано, что ‎«Вознесенскому из шестидесятников повезло, пожалуй, меньше всех, — по крайней мере на сегодняшний день, — потому что прослойка, о которой и для которой он писал, исчезла. Поэтому судить о его задачах и о смысле его стихов мы можем лишь весьма приблизительно: ему как бы не на кого опереться, его слово повисает в воздухе. Вознесенский прочнее других — прочнее даже, чем Евтушенко, — привязан к советскому контексту и затонул вместе с этой Атлантидой…‎» — невольно хочется возразить, потому что А. Вознесенский по-прежнему остается одним из читаемых среди интеллигентной молодежи поэтов.

Без труда можно заметить и то, что субъективное отношение к творчеству и личности писателя-шестидесятника нередко зависит у Д. Быкова от того, как тот повел себя в 1990-е гг.

«Мы — дети своего времени. И судить нас надо по его законам», — возглашал Б. Окуджава. «О, в детстве я был достойным „продуктом” своего времени… — вторил ему в своих записных книжках Р. Рождественский. — Я никогда не находился НАД временем. Потому что не Бог. А вот во времени был. Так, во всяком случае, мне казалось. Однако сейчас я понимаю, что всю свою жизнь, целую жизнь все мы (или почти все) существовали ПОД временем! Под его тяжестью. Под его страхом. Под его категорическими лозунгами и огромными портретами его вождей и героев». Оба они обрели немалое количество врагов на рубеже 1980–1990-х гг. за свои прежние и настоящие мысли, поступки, места работы.

 

Дополнительные черты и открытые вопросы

Несмотря на такое разнообразие определений и споров, поэты-шестидесятники как явление, все же имеют общие черты, которые со временем становятся заметней все больше.

Например, постоянное стремление жить напоказ, стремление соединить сценический образ с реальностью жизни, неумение с образом этим расстаться после того, как менялись времена, уходила эпоха. Отсюда личные трагедии, повторение того пути, который прошли когда-то многие поэты Серебряного века.

Стремление к гротескности как в поэтической форме (у них вы редко найдете стихи в 6–16 строк, не снабженные доходящей до вычурности игрой звукописи и рифм), так и в образах, в мыслях. Лирический герой шестидесятников всегда находится в гуще событий, всегда идет в ногу со временем и уверен, что в состоянии сделать этот мир лучше.

Поэзия шестидесятников — поэзия урбанистическая. Их мало интересует божественная суть бытия, красивые пейзажи, таинственные законы природы. Прежде всего их интересует сам человек и взаимоотношения людей, их личные истории, чувства.

Появляются и вопросы, которые тоже стали высвечиваться лишь полвека спустя. Например, является ли шестидесятником Б. Ахмадулина? С одной стороны, это кажется бесспорным, а с другой (и это не случайно) она не упоминается в списке шестидесятников ни у С. Рассадина, ни у М. Чудаковой. В отличие от своих собратьев по сцене, Б. Ахмадулина явно обращается к традициям не футуризма начала XX века, а к поэзии классической школы: Пушкину, Тютчеву, Фету… Для актуальных политических, научных, социальных проблем, о которых писали три других участника знаменитой четверки, в ее поэзии не находится места. Нет в ней деталей времени (мотоциклы, киноленты, радиоприемники, коробки скоростей), которыми так умело жонглировал, например, А. Вознесенский, нет постоянной игры с поэтической формой, нет и столь свойственного другим шестидесятникам стремления к оптимизму. Стихи Б. Ахмадулиной — глубоко лирические и женские стихи.

Странная история происходит и с наследием Р. Рождественского. Ни С. Рассадин, ни Д. Быков, ни М. Чудакова его творчество не рассматривают и в список шестидесятников его не вносят. Предположу, что связано это с тем, что и гражданская, и творческая позиции Р. Рождественского очень близки позиции Е. Евтушенко. Друзья по жизни — они во многом отзеркалили друг друга в стихах. И того и другого ругали за многочисленные длинноты, повторы, за публицистичность, за строки, написанные на скорую руку. И того и другого хвалили за отзывчивость и человечность, за следование традициям русского авангарда. И тот и другой писали лесенкой, с частым использованием дольника и разнородной рифмовки, и для того и для другого главным поэтом русской словесности являлся не Пушкин, а Маяковский. И от того и от другого остался громадный ворох поэм и стихотворений, свою строгую и беспристрастную выборку по отношению к которому еще не сделало время.

Еще один вопрос, который не до конца разрешен, — это рассматривать ли шестидесятников исключительно как поэтическое явление, как предлагает С. Рассадин, или относить к ним и представителей прозы (среди них В. Аксенов, А. Битов, Ю. Трифонов, Ю. Нагибин, В. Ерофеев и др.).

История сыграла с поэтами-шестидесятниками забавную шутку: за что их хвалили в 1960-е гг., за то же и ругали в 1990–2010-е гг., за что их любят одни, за то же не выносят другие. Но остается бесспорным, что от каждого из них осталось хотя бы по сотне избранных и по десятку великолепных стихотворений, а этого уже немало.

 

Список литературы

1.              Аннинский Л. Красный век. Эпоха и ее поэты. — Москва : Художественная литература, 2013.— Кн. 3. — 504 с.

2.              Быков Д. Л. Шестидесятники: литературные портреты. — Москва : Молодая гвардия, 2019. — 374 с.

3.              Волков С. Диалоги с Евгением Евтушенко. — Москва : АСТ, 2018. — 576 с.

4.              Завада М. Белла. Встречи вослед. — Москва : АСТ, 2017. — 592 с.

5.              Левин Ш. М. Шестидесятые годы [XIX века] // История русской литературы : в 10 т. — Москва ; Ленинград : Изд-во АН СССР, 1941–1956. — Т. 8. Литература шестидесятых годов. — 1956. — С. 5–110.

6.              Николаев А. Интервью Булата Окуджавы. «Мы больны, мечемся в бреду» // Столица. — 1992, № 24. — С. 11–32.

7.              Рассадин С. Шестидесятники. Книги о молодом современнике // Юность. — 1960, № 12. — С. 58–62.

8.              Рассадин С. Время стихов и время поэтов // Арион. — 1996, № 4. — С. 118–134.

9.              Рождественский Р. Собрание сочинений : в 2 т. — Москва : Художественная литература, 1985. — Т. 1. — 447 с.

10.           Рязанов Э. Интервью Булата Окуджавы. «Я легкомысленный грузин» // Электронный архив «Старое радио». — http://www.staroeradio.ru/audio/13378 (дата обращения: 4.10.2024)

11.           Степанов Е. Фрагменты из книги «Шестидесятники» // Поэтоград. — 2010, № 6. — С. 5–8.

12.           Шестидесятники // Литературная энциклопедия терминов и понятий / под ред. А. Н. Николюкина. — Москва, 2001. — С. 1214.

13.            Шестидесятники : сборник статей / составитель М. Ш. Барбакадзе. — Москва : Либеральная инициатива, 2007. — 208 с.