Современный поэт и традиция: итоги опроса поэтов поколения миллениалов

Полностью итоги опроса опубликованы в антологии «Поэзия неотрадиционализма: три поколения современных поэтов», которую можно заказать на специальной странице.

Напомним, что к поколению миллениалов социологи Высшей школы экономики относят людей 1982-2000 годы рождения. Этот опрос показывает, насколько глубоко современные поэты молодого поколения чувствуют тему традиции.

Особенностью анкеты стало большое количество открытых вопросов, ответы на которые, если они были сколько-нибудь развёрнутыми, складывались в достаточно законченную и связную реплику.

Очевидно, что разговор о неотрадиционализме затрагивает всю совокупность вопросов о восприятии традиции действующим поэтом. И нам было важно свериться с тем, что об этом думают сами поэты, как они осмысляют эту связь. Такая сверка позволяет избежать ситуации, когда литературному процессу навязывается какая-то изначально ему чуждая лабораторная концепция. 

В частности, респондентам предлагалось дать свой вариант ответа на вопрос о том, почему современные русские поэты рифмуют, используют метры и иные стиховые условности чаще, чем представители других литератур. Далее предлагалось ответить, почему сам поэт использует такого рода формы в ситуации, когда многие художники отказываются от этой практики. Звучали и вопросы о том, почему диалог с традицией важен для поэта, не мешает ли он реализации индивидуальных замыслов, поиску нового в искусстве и в чём вообще главная ценность этого диалога. Мы просили также выделить особенности отношения к традиции в том поколении, к которому принадлежат поэты-респонденты. Спрашивали, как они относятся к идее о том, что старые формы дискредитировали себя, и как отличать «дискредитированные» формы от тех, с которыми можно работать. Финальный вопрос был о том, какие стереотипы в восприятии традиции и неотрадиционализма видят поэты — и нужно ли с этими стереотипами бороться. В целом это достаточно широкий вопросник, который даёт поэту возможность высказать ключевые идеи, связанные с особенностями восприятия традиции.

Наиболее активными в таком опросе оказались представители реформенного поколения и миллениалы. Подводя общий итог, можно сказать, что эти ответы подтверждают само существование той парадигмы художественного мышления, которую исследователи назвали неотрадиционализмом, — и углубляют, усложняют представление о ней. Думается, что эти ответы весьма немаловажны для восприятия и последующего изучения темы, которую поднимает антология. 

Ксения Август: «Настоящий поэт — лишь проводник»

 
Нельзя сказать, что современная русская поэзия целиком и полностью подвластна рифме и метру. Начиная со «Слова о полку Игореве» и до стихов настоящего времени, в ней имеют место и верлибры, и белые стихи, и ряд других поэтических форм, которые говорят нам о том, что поле поэзии намного шире и богаче, чем представляется на первый взгляд. Конечно, если мы возьмём процентное соотношение традиционного и нетрадиционного, то процент регулярного стиха явно перевесит процент иных форм поэтического выражения. Наверно, всё дело в том, что мы в большинстве своём воспитаны в традиции рифмованного стиха, он передаётся нам с «молоком матери» — потому роднее и понятнее.



Что касается использования поэтических условностей — это не совсем использование в прямом смысле слова. Поэзия — это неподвластная нашему разуму, надмирная ткань, и её невозможно создать самовольно — только ощутить, коснуться. Потому и все условности — это момент прикосновения к невыразимому, которое находит своё отражение на листе бумаги. Не я использую художественные формы, а они меня. Настоящий поэт — лишь проводник. А настаивать на отказе от традиций совершенно бессмысленно. Это то же самое, что настаивать на отказе слышать, видеть, чувствовать. А это решительно невозможно.

Любой пишущий человек всегда находится во внутреннем диалоге. Это может быть диалог с поэтами, чьё творчество оказало большее влияние на твоё в прошлом, с поэтами, чьё творчество оказывает на тебя влияние в данный момент, с самим собой, с Богом. И это важный диалог, потому что через него мы приходим к поиску новых смыслов, к открытию новых звучаний, ко внутренней перестройке, настройке на что-то своё. И этот диалог ни в коей мере не мешает реализации своего творчества — скорее помогает. Он важен и даже необходим.

Мне хочется верить, что современное поколение русских поэтов относится к традиции бережно. Это подкрепляется тем, что сильных отступлений от неё я не наблюдаю. Но дело ведь совсем не в этом. Важнее то, что при сохранении поэтических размеров, рифм, тем и т. д. современный поэт больше углубляется в содержание того, что он пишет. Тексты становятся пронзительнее, смелее и глубже. Старые формы — это прежде всего фундамент.

Надо ли с чем-либо бороться в поэзии? Скорее всего, нет. Важнее слышать. Момент борьбы со стереотипами — это школьный уровень, когда мы видим поэта несложившегося, которого надо направить, указать ему на те или иные огрехи, наличие клише или шаблонов в стихотворении. И здесь не важно, относится ли этот поэт к традиционалистам или неотрадиционалистам. Важно, что мы можем потерять способность восхищаться непостижимым. Сохранение литературных традиций — это прежде всего повторение устоявшихся образов и тем. Ведь если поэтических образов может быть неисчислимое множество, то тем не так уж много. Все пишущие так или иначе затрагивают темы человеческих чувств, жизни и смерти, Бога и вечности. Но далеко не всем удаётся их услышать и выразить. Но тем немногим, которым всё-таки удаётся «достучаться до неба», и дана возможность приручить слово. 

Денис Балин: «Можно искать уникальное выражение, не теряя при этом корней»

Русская поэзия продолжает сохранять богатство метрического разнообразия благодаря живому диалогу с наследием. В этих традициях форма выступает не просто как эстетический приём, а как мощное средство сопротивления упрощению и стандартизации. Рифма и метр становятся неотъемлемой частью поэтического языка, позволяя поэтам выражать глубокие культурные ценности и сохранять связь с историческим прошлым. В условиях быстро меняющегося мира именно через разнообразие форм и сохранение традиционных элементов поэзия утверждает свою роль как хранительницы культурной памяти, напоминая о богатстве и многообразии русской литературной традиции.



Традиция служит для меня фундаментом, на котором можно строить новые смыслы и эксперименты, сочетая проверенные временем формы с современным содержанием. Для меня диалог с традицией это не просто обращение к прошлому, а важнейший источник вдохновения и опора в творческом процессе. 

Конечно, такой диалог не мешает поиску нового и экспериментам. Напротив, он расширяет горизонты, помогает осмыслить современные вызовы и найти оригинальные способы их отражения. 

Главная ценность диалога с традицией для меня — возможность соединить прошлое и настоящее, создать искусство, которое будет не только актуальным, но и насыщенным культурной памятью. Такой подход помогает сохранить духовную глубину, а также способствует развитию индивидуальности, ведь каждый художник, обращаясь к традиции, вкладывает в неё свою уникальную интерпретацию и смысл.

Идея о том, что старые формы дискредитировали себя, на мой взгляд, слишком категорична и упрощённа. Художественные формы сами по себе не несут оценки, их ценность определяется тем, как и с какой целью они используются. Некоторые традиционные формы действительно могут казаться устаревшими или перегруженными клише, особенно если применяются без осмысления и творческого подхода. Однако многие из них сохраняют свою силу и актуальность, если переосмыслить их в современном контексте. Отличить «дискредитированные» формы от тех, с которыми можно работать, помогает прежде всего критическое отношение и творческая задача автора. Если форма служит лишь формальностью, шаблоном без внутреннего содержания, она рискует стать пустой и неэффективной. Но если форма становится инструментом для выражения новых идей, чувств и смыслов, она оживает и приобретает новую ценность.

В современном обществе существует ряд стереотипов, связанных с восприятием традиции и неотрадиционализма, которые требуют критического осмысления и преодоления. Одним из них является представление о том, что традиционные формы и ценности — устаревшие, архаичные и неактуальные элементы культуры, а отказ от них является прогрессом и модернизмом. Чтобы бороться с этими стереотипами, важно развивать осознанное понимание того, что традиция не статичный набор правил, а динамичный и живой источник вдохновения, который можно переосмыслять и адаптировать к современности. В этом смысле важно показывать, что инновации и традиция могут сосуществовать и дополнять друг друга, создавая богатое и многогранное культурное пространство. 

Варвара Заборцева: «Большое счастье — зазвучать в многоголосии»

Для меня русская поэзия — это интонация. Звук в основе своей. И «метры и иные стиховые условности» видятся вовсе не рамками, а возможностью присоединиться к нотной грамоте, веками сложенной. И, наверное, тогда особое большое счастье — зазвучать в многоголосии. Кажется, это глубоко в русской культуре — тяга к созвучию, может быть, даже созвучанию. Ещё можно сравнить обращение к стихотворному размеру с традицией иконостасов. Неслучайно многие уникальные образы иконописи задумывались не сами по себе, а как часть упорядоченного целого. Главное, понимать, что традиционная система иконостаса подвижна — как и поэтическая, она открыта к перестановкам, пропускам и дополнениям.



Мой малый опыт уверяет в том, что переклички рождаются на самой бумаге. И в этом радость писания стихов — наблюдать это чудо не только со стороны, но ещё и изнутри. 

Я верю в силу преемственности. Верю, что в любом деле — хоть в лечении людей, хоть в изучении искусства, хоть в освоении космоса — важна школа. Нить, которая тянется от человека к человеку. И поэзия вовсе не исключение. И в ней открытие — это осмысление предыдущего опыта, которое позволило не только утвердить предыдущие шаги, но и сделать шаг вперёд. 

Я не берусь мыслить поколениями, мне по душе разглядывать каждого художника в отдельности. При этом точно могу назвать среди сверстников тех, кто бережен к тому, что, как и кем написано до него. И я учусь у этих сверстников именно бережности — она помогает не уйти в сплошные отрицания. Искусство заканчивается там, где начинаются неприступные стены — отказов, отрицаний в том числе. Опять же вернусь к образу иконостаса: нет ни одного столетия, чтобы он не подарил традиционным чинам новый лик. Так и в поэзии: найти в своём времени то, что может стать ещё и частью мира поэтического. Разве это не азартно звучит?  В духе слов Алексея Алёхина: «Сделать поэзией то, что поэзией не являлось». Вот она, современность — развёрнутая, ещё не расслышанная. Лично мне она по-своему любопытна.

Вспоминается житейское летнее. Особенно люблю время, когда цветёт черёмуха. Кажется, в эти дни только и можно дышать белым воздухом и писать стихи. Дышать я дышала, но что-то на бумаге ничего не выходило. Я продолжала дышать. А в один из дней взяла сборнички Ахматовой, Пастернака и отправилась, куда тропы поведут. Вывели к озеру, что выходит прямо из пещеры, — такая природа вокруг моей родной деревни. Остановилась. И нащупала такой широкий звук над озером, что начала читать стихи не про себя, а вслух. Читала Ахматову с Пастернаком пещерной воде. И до конца месяца что-то да писала на бумаге, начиная с этого вечера. Если пробовать истолковать рассказанное, то произошла перекличка голосов, что не встречались — и встретились. И я оказалась внутри этого созвучия, оказалась ему сопричастна. Оставалось только записывать.

Мне видится разговор о неотрадиционализме очень своевременным. Кажется, он необходим и пишущим, и читающим. Наверное, и правда стоит всем вместе задуматься о том, что традиция не есть повторение и подражание. Вспомнить, что новые миры редко создаются на пустом месте, а дереву нужна плодородная почва. Разговор о неотрадиционализме может дать возможность задуматься о связях в поэзии, уберечься от слепого эгоцентризма. Сам термин может пугать тем, что речь будто идёт о возврате к предыдущему, возрождении ушедшего. А на самом деле ничего не воскрешается, ничего не умирало. Поэтическая традиция развивалась и развивается в своём ритме. Порой это заметно чуть больше, порой чуть меньше. Видимо, сейчас было время, когда её голос был слышен особенно слабо, раз это стало беспокоить. Значит, нужна подмога. Просто вместе размышлять на бумаге, читать и вчитываться в стихи, собирать поэтов, кто так или иначе бережен к поэтической традиции, — этим и занимается Prosodia, за что ей спасибо.

Ирина Кадочникова: «Если автор талантлив, но не начитан, это всё равно видно»

Думаю, использование стиховых форм русской поэзией связано с тем, что ритм и рифма укоренены в нашем сознании как признаки поэтического текста, это сложилось как раз под влиянием традиции. Верлибр у нас утвердился (утверждается) только сейчас, в XXI веке, а весь предыдущий путь развития русской поэзии связан с регулярным стихом. Поэтому само представление о стихотворении такое: поэтический текст как бы по определению предполагает ряд условностей. Конечно, может быть иначе, но сама базовая модель как будто именно такая.



Регулярная форма для меня более органична, так сложилось под влиянием традиции, под влиянием современных поэтов, которых я читаю, а многие из них тоже работают с регулярным стихом. Если я понимаю, что уже вызрел внутри какой-то важный для меня текст, есть энергия, чтобы его написать, есть напор, — скорее всего, это выльется во вполне традиционный с формальной точки зрения текст: он больше соответствует моему представлению о подлинном. Особенно важна для меня рифма: на ней как будто всё держится.

Мне как раз диалог с традицией помогает в реализации индивидуальных замыслов. Для меня важна пантеистическая линия, идущая от Тютчева (но восприняла я её в том числе и через Юрия Казарина). Для меня важны обэриуты, вообще поэты, идущие по пути абсурда. Кроме того, традиция наивного, примитивного, псевдодетского письма тоже на меня повлияла. Ещё осознаю влияние представителей «тихой лирики» и их последователей — но не на уровне поэтики, а на уровне идеи, ценностного ряда: провинция как центральная тема. Плюс — фольклор, миф, обряд. В стихотворениях, которые я считаю у себя самыми удачными, всё это отражено в разных пропорциях и приправлено, надеюсь, чем-то своим.

Ценность диалога с традицией в том и состоит, что этот диалог помогает избежать главной ошибки под названием «изобретение велосипеда». Когда знаешь, что́ уже изобретено, можно взять некоторые запчасти от чужих изобретений, встроить свои шестерёнки и создать собственное средство передвижения — может, получится не суперскоростная гоночная машина, но ехать можно, и ни у кого такой нет, она будет чем-то выделяться, а это главное. То есть новое может получиться, противоречия здесь нет. Ведь есть традиция, а есть вторичность, отсутствие собственного голоса. Есть неотрадиционализм, а есть традиционализм, предсказуемость.

Поэзия прошла уже большой путь, и понятно, что многое уже сказано, но вот задача в том, чтобы сказать по-своему. Это получается, когда человеку на самом деле есть что сказать. Как можно отказаться от традиции, выйти полностью из неё, я не представляю. Но я заметила, что, если автор талантлив, но при этом не начитан, он как бы ни на что не опирается, и это всё равно видно, в самих стихах виден этот пробел.

Считаю, что нет дискредитированных форм. Всё зависит от таланта, от мастерства. Работать можно со всем, другой вопрос — как это сделать. Я, например, не возьмусь за рифму «любовь — кровь» — просто не знаю, как её реанимировать, но это возможно.

Сложился стереотип: традиция как что-то ветхое, отжившее, ненужное. Такое отношение я заметила у зумеров, которым еще даже нет двадцати. Есть среди них такие пишущие ребята, уже имеющие публикации, для которых всё, что было до XXI века, — глубокая древность, совершенно ненужное и неинтересное. Зато современный контекст эти молодые поэты могут знать очень хорошо. Сложно понять, как без знания пути, который прошла поэзия, можно в ней что-то сделать. Как с этим бороться? С одной стороны, жизнь сама сделает своё дело (они повзрослеют), с другой — объяснять, показывать, говорить об этом...

Обратная проблема: очень трепетное отношение к традиции и резко отрицательное — к современности, к современным поэтам и их текстам, к эксперименту, вообще незнание современного контекста. Стереотип: великое, высокое и подлинное — это то, что создали предшественники, а современные поэты — мелкие, да и поэзии в современности нет. С этим тоже бороться трудно: человек просто не воспринимает современное, потому что в нём — традиция и новаторство, а человеку подавай только традиционное, привычное. Как бороться? Тоже показывать, объяснять, говорить. Все идёт от человека к человеку: знания могут передаваться и с помощью ИИ, а понимание — только от человека к человеку.

Мне кажется, беда ещё и в том, что суть отношений поэзии с традицией на современном этапе её развития часто не понимают даже профессионалы-филологи — школьные и университетские преподаватели литературы, вот что грустно. Соответственно, это непонимание они передают своим ученикам. Человек, как правило, начинает писать ещё в школе, и вот тут бы иметь рядом того, кто бы хоть как-то сориентировал. Если это студент (будущий филолог), то тоже очень важно понимать, что есть что. Иначе часто побеждают традиционализм или эпатаж. Это большая проблема, но она видна со стороны, а изнутри её как бы и нет, потому что всех может всё устраивать.    

Иван Коновалов: «Диалог как возможность увидеть душу творца»

Первое соображение довольно грубое и касается скорее социологии, чем искусства. Кажется, что верлибр — это попытка преодоления языкового барьера. Художники, музыканты, архитекторы, прозаики, которых не так уж трудно перевести, — все они обитают в обширном море глобальной культуры, и только поэты — приверженцы строгих форм — остаются в озерке родного языка. Верлибр легче перевести, значит, поэт, пишущий верлибры, быстрей и легче обретает интернациональную популярность. Далее действуют законы подражания: следует делать так, как делают успешные. А они пишут верлибром. Советский Союз был пространством русского объединяющего языка, помимо этого работали переводчики с национальных языков, то есть переводы делали не просто энтузиасты своего дела, но освобождённые от другого труда энтузиасты, которые могли оставаться внимательны к форме. Поэтому не возникала острая потребность упрощать речь для понимания за рубежом.



Следующее соображение тоже вполне материального плана и тоже затрагивает Советский Союз: цензура в том или ином виде достаточно сильно довлела над искусством, и вполне возможно, что некоторый консерватизм в отношении формы — результат этого давления. До сих пор можно довольно смело угадывать политическую позицию того или иного поэта по одной только форме высказывания. Разумеется, тут можно ошибиться, но всё-таки многие верлибристы из молодых имеют ярко выраженную политическую позицию.

И, наконец, то, о чём говорить куда приятней и радостней: о музыке языка, о перекличках рифм, о некотором шаманском трансе, в который вводит ритм. Всё это сильные средства выражения. Зачем, владея ими, отказываться от них? Я не вовлечён в поэтическую традицию других языков и не могу сколько-то толково о них говорить. Возможно, не всякий язык сумел создать подобную традицию. Не просто форму, не просто заунывную чеканку ритма с наскучившим однообразием рифм, но именно музыкально-гипнотический инструментарий, подобный тому, который активно разрабатывали — в том числе и теоретически — наши поэты Серебряного века.

Если коротко, то традиция даёт мощные и выразительные инструменты, которые не мешают, в них не тесно. Традиция обширна.

Пожалуй, для меня диалог с традицией и приверженность традиционным формам вместе со знанием традиции — не одно и то же. Всякий раз и в любую эпоху, как только появлялись книжники, появлялся и их птичий язык — говорение цитатами, готовыми формулами, взятыми у великих предшественников. Если при этом текст, нашпигованный цитатами и отсылками, теряет возможность быть самостоятельно прочитанным, значение этого искусства для меня спорно. Разумеется, есть некоторый общий словарь нашей культуры (например, значительную её часть невозможно понять без Библии), мы вольны прибегать к нему, но там, где стихотворение есть некоторый конгломерат аллюзий, там для меня нет жизни, нет поэзии — есть пресыщенность и игра от скуки. Так вот: диалог с традицией в этом духе мне чужд.

Диалог же как возможность увидеть стоящую за ним душу творца (слово «душа», увы, изрядно затёрто, но я не знаю, как лучше обозначить ментальный слепок — и не в моменте, но в его становлении), как возможность узнать другое (не себя, во всех сходствах и различиях), прочувствовать инструментарий, причаститься чужим чувством того же родного языка, каким говоришь и думаешь, — в этих смыслах диалог с традицией бесценен и незаменим. В конце концов это возможность примерить чужие глаза.

Возможно также, что случился разрыв в традиции восприятия такой поэзии. Помню собственный читательский опыт, удивление от пойманного вдруг сложного ритма Цветаевой или Бродского. Я видел многих, пишущих стихи (и неплохие!), которые эти ритмы так и не поймали: для них в самом деле существует либо верлибр (т. е. нечто, напрочь лишённое формы), либо условно пятистопный ямб. Ясно, что я преувеличиваю, но по большому счёту всё так и есть.

Взяв моё поколение в узком смысле, пожалуй, можно сказать, что его объединяет борьба с Бродским. Уже сложившаяся традиция сетевой поэзии мне представляется во многом связанной с его наследием — в значительной степени упрощённым и переосмысленным. Кажется, чем-то общим можно считать и незнание советской поэзии, то есть именно не столько борьба с нею, не протест, как у поколения прежнего, а отсутствие её в культурном поле. Впрочем, боюсь обобщать.

Как будто есть один стереотип, который даже до конца не формулируется, но тем не менее властен: это строгая дихотомия верлибра и формы. Противники или сторонники верлибра зачастую как будто предполагают, что форма — это почти всегда ямб (чуть ли не всегда — пятистопный) с пресловутой рифмовкой «АБАБ». В этом противостоянии как будто забывают, что форма много разнообразней, сложней.

Важнейшим критерием для меня является звук. Поэзия — искусство речи. То, что не звучит, что читается одними глазами, лишено всякого смысла. Стихи кружочком, квадратиком и ёлочкой — старинная традиция, живая и по сей день, но для меня она смешна. Акростихи возможны только как упражнение. Всевозможные строгие формы с многочисленными повторениями одних и тех же, слегка варьированных строк — выдерживают ли они проверку звуком? Чаще нет, чем да.

Мария Маркова: «Устаревшее может удивить и бывалого»

Возможно, дело в акустических особенностях нашей речи, в просодии, в том числе стихотворной, задающей ритм. Ещё может сказываться воспитание на всяких пестушках-потешках и прочем фольклоре, который принято называть материнским. То есть что-то закладывается ещё в детском возрасте. Мне иногда кажется, что и сочинение стихов — лишь один из этапов развития речи.



Всё уже придумано, даже не придумано, а гармонично само случилось ещё до нас и пока прекрасно работает, закрывая большинство потребностей в поэтическом самовыражении. В момент вдохновения, бессознательной потребности немедленно выразить испытываемое словами, совсем не до экспериментов, не до отказа от таких форм, которые считаются «традиционными». Мне кажется, что и сами эксперименты с языком, поиск чего-то нового — это не про отказ от традиции, а про попытки расширить границы доступного, возможного, и каждый эти границы, конечно, определяет для себя сам. Возможен ли вообще отказ от традиции для того, кто продолжает писать на том же самом языке? Если только путём разрушения этого языка изнутри, другого пути я не вижу. Мне нравится ощущение, что я причастна к чему-то большему, что я ничего не разрушаю, не ломаю, что способна с помощью самых обычных размеров и рифм сделать что-то неожиданное. Даже — чудесное. Привнести в повседневность чуть больше музыки и воздуха. Боюсь, для меня без обращения к традиции это было бы невозможно.

Отношение к традиции у моего поколения мне видится более бережным. Развитие интернета с его феноменальными возможностями в плане доступности любой информации (и в свою очередь её стремительное обесценивание) принесло ощущение размытия границ, культурных — в первую очередь. Поэтическая традиция пока представляется чем-то незыблемым, за неё можно «подержаться», когда чувствуешь шаткость собственного существования, зыбкость своей культуры. Пишу «пока», потому что меня не покидает ощущение какого-то необратимого разрыва с прошлым, что странно, ведь всегда есть идеализируемое детство или юность — источник вдохновения для многих.

Всё традиционное воспринимается устаревшим, обращение к известному, привычному, понятному — тоже. Мне кажется, это естественно для развития литературы, и бороться с этим не стоит. Если бы что-то не ощущалось устаревшим, ему не искали бы замену, не было бы движения вперёд (и назад — тоже!). В то же время новое всё равно от чего-то отталкивается: от традиции, конечно, ведь больше не от чего. 

Но всегда найдётся тот, кому использование чего-то устаревшего поможет нащупать нужное. Написание венка сонетов, достаточно широко распространённое в поэтической среде упражнение, тоже решает какие-то задачи. Ну и время, пожалуй, усиливает актуальность тех или иных форм. Традиционный роман, скажем, может восприниматься как что-то громоздкое, неподъёмное, а женский автофикшн — нет. Завтра они поменяются местами, и кто-нибудь напишет про обновление жанра и условия, в связи с которыми оно произошло. Возможно, это будет запрос общества на медленное чтение с отчётливо прописанными фигурами персонажей, широкими временны́ми рамками, необычайной событийностью и сложной структурой. Но в любом случае время ничего полностью не отвергает до тех пор, пока в культуре сохраняется непрерывность. Конечно, бывает такое, что чувствуешь: вот это точно отдаёт нафталином, но у меня чаще всего в такие моменты срабатывает желание познакомиться с этим старьём поближе — может, чисто филологическое, может, глубоко личное. Настоящее непостижимо и тревожно, будущее неизвестно, а прошлое таит в себе множество сокровищ. В этом плане я очень понимаю антикваров, испытываемый над бесценной находкой трепет, волнение — мне это близко. Мне встречались современные венки сонетов, которые не сразу выдавали свою форму, настолько поразительно было содержание. Это я к тому, что устаревшее может удивить и бывалого. 

Марина Марьяшина: «Если автор пишет только верлибры, это ещё не совсем поэт»

Думаю, ритмическая организация речи интуитивно органична русскому человеку. В детстве мы засыпали под колыбельные и под рифмованные сказки Пушкина, и эти структуры остались с нами, сделались нашей основой. Кроме того, русский язык удивительно богат на омофонию, и поиск парных по звуку и коррелирующих по значению слов представляет собой особую радость работы над поэтическим текстом.



С одной стороны, любой размер уже имеет «ореол» контекста, и мне нравится использовать отсылки даже на уровне формы. Это не означает отказ от эксперимента, это как раз больший эксперимент — и встроиться в общее, и сказать своё. С другой стороны, силлабо-тонические размеры помогают мне не «улететь» не туда, когда я выписываю клубки своих ощущений. Видимо, мне просто действительно органичны ритмы и рифмовка, хотя верлибры тоже иногда пишу. Всё-таки подлинная музыка речи открывается для меня в рифмованном стихе. Если строка выбивается, значит, гармония не достигнута.

Преемственность скорее не важна, а вот диалог — да. Наверное, этот диалог я рассматриваю не как литературный, а как человеческий — как возможность поговорить с классиками через текст, такое «письмо в бесконечность, письмо в пустоту». Мешает ли традиция реализации индивидуальных замыслов? Вряд ли. Наоборот, есть возможность не быть настолько одинокой в хоре этих голосов, которые, в сущности, сказали очень много обо мне самой и о мире. Зная это, есть шанс меньше повторяться и не быть банальной.

Сейчас появились так называемые «неопочвенники» (поэты, родившиеся в конце 1990-х — начале 2000-х), которые пишут формально по-новому, но о старом. Их интересует родовая память, преемственность, история, встраиваемость в этот большой контекст. Другая ветвь — метамодернистская. Опыт взросления в постсоветском пространстве воспринимается как болезненный либо как способ выстроить новую поэтику, взяв из традиции только какие-то элементы. Отношу себя скорее ко второму направлению.

Не считаю, что старые формы себя изжили. Всё дело в том, что и как говорить. Разве что формы поэтических поэм, сонеты какие-нибудь, памфлеты, послания. Но не дискредитировали, а просто в силу своей инерционности, максимальной несжатости, медлительности и многословия эти формы стали для нашего времени менее продуктивными для решения художественных задач. Думаю, что, если есть что сказать, поэт специально не выбирает размер и ритм. Поэтому формы, в которые необходимо с усилием встраиваться, сейчас выглядят скорее как поэтическая поза, чем как художественное высказывание, в котором есть глубина. Но это всё очень индивидуально.

Для себя я понимаю так: если автор пишет только верлибры и не умеет силлаботонику с хорошей рифмовкой, значит, это ещё не совсем поэт. Он может писать гениальные верлибры, но он ограничен тем, что не может писать иначе. Это работает и в обратную сторону. Стереотипов множество: во-первых, что неотрадиционалисты не новаторы, что в их поэтике недостаточно языковой игры и экспериментов. Сами же неотрадиционалисты считают, что верлибристы не умеют высказываться структурно и гонят бесформенный поток сознания. Наверное, всем необходимы какие-то курсы по матчасти, а то поэтов много, но очень много среди них тех, кто просто пишет и не пытается мыслить о своих стихах с точки зрения структуры родного языка. И тем и другим нужна открытая база знаний, какие-то общие обсуждения, диалог. А ещё нужны грамотные критики, которые не будут при разборах опираться исключительно на свою эстетическую парадигму.

Константин Матросов: «Люблю наглядные признаки мастерства в любом деле»

Причина, по которой современные русские поэты рифмуют, используют метры и иные стиховые условности чаще, чем представители других литератур, — молодость русской поэзии.

Люблю наглядные признаки мастерства в любом деле. В поэзии только в традиции можно более-менее определить иерархию. В авангарде, по-моему, невозможно.



Только в каких-то рамках возможно создание цельного художественного произведения. Ценность диалога с традицией для меня как минимум в том, что к традиции (рифмованному силлабо-тоническому стиху) относятся большинство лучших поэтов. Впрочем, может быть, я обращаюсь к традиции по велению каких-то глубоко во мне находящихся психологических факторов. Настолько глубоко, что я не могу их осознать.
Моё поколение обращает внимание на традицию. До нас писали в её рамках, не задаваясь вопросом, насколько это целесообразно. А мы каждый раз, когда пишем новые стихи катренами, думаем: зачем?

Моя поэтика, по крайней мере её грубая техническая часть (метр, рифма и строфика), опирается на традицию и одновременно отталкивается от неё, что создаёт нужное мне художественное напряжение текста. Объясню конкретнее: я пишу в основном силлаботоникой, почти всегда рифмую, и у меня много катренов. Но часто я стараюсь смешивать эти три ингредиента в такую консистенцию, которая до этого в поэзии либо встречалась редко, либо не встречалась вовсе. Например, семистопный ямб со строфикой «ААБВВБ».

Работать можно с любыми формами. Конечно, затёртость, к примеру, четырёхстопного ямба и затёртость восьмистопного хорея — разная. Первый отсылает к целому пласту поэзии (в основном это Пушкин и XIX век, в котором 40% всех стихов написаны этим размером), второй отсылает к конкретным текстам. В первую очередь к «Волшебной скрипке» Гумилёва. Поэтому, когда пишешь четырёхстопным ямбом, ты должен добавить ему новое звучание за счёт ритмики (Пастернак и Цветаева, например, вводили двойные пиррихии в этот размер: «И сталкивающихся глыб / Скрежещущие пережёвы»). Или сбои, подобные размеру «Твоей поэмы» Кирсанова. А когда пишешь восьмистопным хореем, ты как бы вступаешь в прямой диалог с «Волшебной скрипкой» — и отталкиваешься от неё либо притягиваешься...

Направление, связанное с традицией, популярно, но ценится другими поэтическими лагерями невысоко. Надо ли что-то с этим делать? Нужно просто писать хорошие стихи, они сами по себе уже всё всем докажут.

Григорий Медведев: «Мы довольно широко, но не глубоко осведомлены в литературе»

Более активное использование стиховых форм в русской поэзии продиктовано, на мой взгляд, особенностями русского языка с его более гибким синтаксисом, который всё ещё позволяет наполнять новым ритмом старые метры, а также до сих пор отыскивать свежие рифмы. Это направление не выработано до конца ещё и потому, что русская поэзия моложе, чем поэзия других великих культур, поэтому место для всего перечисленного ещё не в музее, а, так сказать, в рабочей лаборатории.



Мне интереснее писать, когда приходится преодолевать какие-то формальные препятствия и ограничения, это позволяет делать неожиданные находки и удивлять самого себя. Кроме того, стихи, оснащённые рифмой и размером, кажутся мне более убедительными.

Диалог с традицией совершенно не подразумевает отказа от поиска нового в искусстве. Мне очень нравится, как это сформулировал Юрий Кублановский, лучше него я не скажу: «Мой принцип — это новизна в каноне». То есть задача ответственного стихотворца, который идёт по пути традиции, — это примеривание старых форм к сегодняшнему дню. Для меня это опять-таки вопрос убедительности и подлинности того, что я пишу.

Моё поколение в целом хуже знает традицию и в меньшей степени ориентировано на неё, чем поэты предыдущих генераций. У нас уже нет «общих» поколенческих книг, фильмов, музыки и т. д., всё гораздо более сегментировано. Зато нам с юности были доступны любые поэтические тексты всех предыдущих эпох, и можно было выбирать, на ком и на чём строить свою поэтическую идентичность. Думаю, мы довольно широко, но не глубоко осведомлены в литературе — такая поколенческая особенность.

Относительно недавно я написал небольшую поэму. Ещё лет 10–15 назад казалось, что это полумёртвый жанр, примеров, чтобы к нему обращались серьёзные поэты, практически не было. И вдруг я начал замечать, что поэма оживает. Поэмы начали писать в том числе мои ровесники: Анна Ревякина, Анна Долгарева, Денис Балин и другие. Я тоже решил попробовать себя в этом жанре: осознанно опирался на опыт Олега Чухонцева («Свои») и Давида Самойлова («Цыгановы»), «Поэму без героя», «Медного всадника»... Без великих предшественников ничего бы у меня не получилось.

Не думаю, что форма сама по себе может как-то себя дискредитировать. Форма может казаться исчерпанной, а потом приходит поэт и оживляет её. В частности, мне сложно было представить, что кто-то сегодня всерьёз напишет венок сонетов, а недавно достойный пример работы с этой формой представил рыбинский поэт Александр Рыжков.  Сам я не так давно обратился к терцинам: нужно было сгустить загробный мотив в стихотворении, и дантовская форма пришлась как нельзя кстати.

Предположу, что неотрадиционализм может восприниматься как нечто устаревшее, скучное, тупиковое по сравнению с «актуальной» поэзией. Но восприниматься кем? Условным читателем поэзии, который, если и есть, как раз на неотрадиционализм (стихи как в школе) и ориентирован? Или актуальными поэтами, которых не переубедишь, потому что дело в политике, а не в поэтике? Поэтому мне кажется, что проблема несколько надуманна. 

Василий Нацентов: «Для меня поэзия всегда диалог и даже полилог»

Думаю, дело в первую очередь в ритмических, музыкальных особенностях языка. Но не стоит упускать и тот факт, что наша поэзия — относительно европейских литератур — достаточно молодая, и, возможно, охлаждение к строгому ритму и рифме ещё впереди.



Для меня поэзия всегда диалог и даже полилог. Всё-таки говорить с Тютчевым и Фетом в условно традиционных формах куда приветливее и, наверное, отзывчивее. Я никогда не говорю сам с собой, крайне редко — с любимой или коллегами по цеху. Я не вижу никакого кокетства в диалоге с Пастернаком и Рильке. Для меня это давно — правда. И дело не столько в форме, сколько в языке. В настоящем стихотворении язык всегда современен (если это не стилизация — что я не люблю и не понимаю). Именно традиционная форма (что, действительно, на первый взгляд бывает странным) часто оказывается адекватна — и ритмически, и семантически — современному языку. Без диалога (полилога) не может быть искусства, а диалога не может быть без обращения к традиционным формам. Я долго искал форму, в которой можно было бы адекватно говорить о Каменной Степи (моей малой родине, ландшафтно-культурном феномене), и только благодаря античным сюжетам и образам я, кажется, нащупал верный путь.

Для многих в моём поколении традиция сегодня — это, например, поэзия «Московского времени», а не XIX век. Хотя наше поколение, к сожалению, очень лениво и нелюбопытно, в отличие от, скажем, «оттепельного» поколения.

Я считаю, что в поэзии нет «дискредитированных» форм. Даже пятистопным ямбом можно и нужно работать. И настоящее стихотворение в традиционной форме про условные «деревню» и «берёзу» вполне возможно в 2026 году.

Я думаю, самое важное — дать понять, что традиция — это то, что живо. Настоящая традиция всегда жива. Это главное. Не бывает мёртвой традиции. Сегодня в социокультурной сфере популяризация настоящего неотрадиционализма, боюсь, будет сталкиваться с совписовской мертвечиной, которую так бойко (и, к сожалению, вполне успешно) выдают за русскую поэтическую традицию. Но здесь мы уже вступаем в сферу культурной и литературной политики. А это уже совсем другой разговор...

Андрей Фамицкий: «Когда я начинаю писать, стихотворение уже рифмованное»

Современные русские поэты рифмуют, используют стиховые условности чаще, чем представители других литератур, потому что чувствуют гармонию между формой высказывания и самим высказыванием. А русский язык так устроен и так нов, что позволяет (и ещё долго будет позволять) рифмовать и использовать регулярные метры на постоянной основе. Когда я начинаю писать, стихотворение уже рифмованное и «метрованное». Поэзия диктует строки. Я не думаю о своих отношениях с традицией как о диалоге. В моём случае речь, наверное, о «слушании» и её говорении. Диалог — это когда я обращён большей частью в прошлое. Но я не обращён, а только оборачиваюсь.



Хотелось бы сказать, что моё поколение относится к традиции с должным вниманием и интересом. Однако так говорить не приходится, поскольку «воздуховцы» / «вавилоняне» — тоже моё поколение.

Мои переводы из французской поэзии «легально» позволили мне выразить своё отношение к начавшейся войне тогда, когда другие либо не могли сказать, либо боялись говорить. Понимание традиции в данном случае таково: сказать можно чужими словами, а можно сказать своими, выдав их за чужие. В истории литературы полно примеров.

Идею о том, что какие-то формы себя дискредитировали, я не могу поддержать, я в корне не согласен с нею.

Есть поэзия, которая длится и длится, для своего продолжения, для своего существования находя традиционные формы. Точнее, те формы, которые мы сейчас пытаемся назвать традиционными. Для меня это, повторю, просто формы поэзии. 

Надо ли с чем-то бороться? Можно успокоиться и творить дальше: «традиционные формы» никуда деваться не собираются. Но можно объяснять, что не традиция уходила и вернулась, а что она была и продолжает быть, потому что сама поэзия была и продолжает быть.

Антон Чёрный: «Дискредитировать форму невозможно — можно лишь отступить перед ней»

Богатство и гибкость русской просодии и грамматики приводят к тому, что речь ритмизируется легче и естественнее, чем в европейских языках с фиксированным ударением или строгим порядком слов.



Традиционные формы диалогичны. Они избыточны, как любая зрелая культура, когда произведение может «слоиться» смыслами и голосами, вторгающимися в словесную ткань даже помимо воли автора. Традиция позволяет создавать неожиданное именно потому, что власть автора над ней не безгранична: через неё язык и время говорят человеком, даже если сам он считает их своими орудиями. Природа строит новые объекты и классы объектов, имея ограниченное генетикой количество вариантов развития. Подобно ей поэт, сколь бы новаторские решения он ни применял, остаётся в границах художественного генезиса, продолжает его. Мутировать может только живое и уже существующее.

Мое поколение взрослело на фоне отрицания советской культуры, а потом стало для себя переоткрывать её, чаще всего через возвращение к образам детства, к поэтике узнавания. На рубеже 2000–2010-х годов городской романс, анекдот, деревенская проза и даже советская эстрада начали внезапно прорастать через стилистику авторов, ещё вчера поклонявшихся постмодерну. Причём это была не игровая, а искренняя метаморфоза — поиск правдивости, запрос на прямое высказывание.

Будучи по происхождению человеком вологодским, отчасти даже деревенским, я долго не мог совместить для себя любовь к сельской атмосфере и поэзию. Традиция деревенщиков казалась мне плоской и заезженной, в школе нас всем этим закормили, и я искал свой подход к этой теме, вне Рубцова и Есенина. Долгое время ничего не получалось. Неожиданно я нашёл ключ к теме, когда стал читать немецких и австрийских «деревенщиков» 1920-х годов, представителей движения Naturdichtung (природной поэзии): Теодора Крамера, Хорста Ланге и др. Так, через, казалось бы, совсем чужую натурфилософию, через их «магический реализм», через «мистическое единение с почвой» я подобрался к тому, как можно говорить о грязовецкой деревне, о грядках, посевах и овинах без необходимости принудительно наряжаться оперным мужиком.

У форм есть семантические ореолы, после исследований Гаспарова это медицинский факт. Такой же факт — индивидуальные манеры авторов, которые не со всякой формой совместимы. Интереснее всего получается, когда форму применяют не так, как она затвердела. А дискредитировать форму невозможно. Можно лишь отступить перед ней, как перед неким препятствием, которое не тебе штурмовать.

На каких пальцах ни объясняй традицию, всегда найдутся недоучки, пытающиеся сделать вид, что речь идёт о «пустом понятии». Думаю, само существование традиции — это и есть ответ на любые стереотипы. Не уверен даже, что традиции жизненно необходим свой «-изм», разве что как дополнительный стимул к дискуссии.